Виталий Забирко 
Везде чужой

Забирко Виталий
Везде чужой

Виталий Забирко 
Везде чужой 
Глава первая 
А затем его сбили. Сбили за линией терминатора, когда Таксон Тей уже стоял на песчаном пригорке и, дистанционно управляя кораблём, намеренно завёл его на территорию Соединённых Федераций. Термитный снаряд красным разгорающимся дефисом, соединяющим жизнь и смерть, вонзился в обшивку корабля, и тот, огромным болидом прочертив полнеба, рухнул на горизонте, затмив звёзды неестественно розовыми сполохами неземной зари. "Д-дум!" запоздало донёсся до слуха взрыв термитного заряда, содрогнув лес плотной, погасившей все звуки волной. Корабль же погиб бесшумно, трансформировав энергию звуковой волны в безвредное свечение. Хотя здесь о сохранении экологического равновесия говорить было просто смешно. 
Психоматрица аборигена Таксона захлебнулась восторгом космического зрелища, побуждая броситься бежать к месту падения звёздного гостя, но Тей подавил это желание тяжёлой горечью печали. 
"Всё, что я могу для тебя", - подумал он, прощаясь с квазиживым, почти разумным кораблём, с жёсткой расчётливостью посланным на заклание ради его внедрения. В дальнейшем Тею предстояло во всём соответствовать наложенной психоматрице. 
Звёздное небо равнодушно мигало сквозь толщу нечистой атмосферы, словно навсегда отторгая от себя. Лес, притихший от акустического удара, постепенно приходил в норму: зашуршал хвоей, заскрипел раскачиваемыми слабым ветром стволами, стал потрескивать сучьями. Вначале несмело, затем всё звонче возобновили свою трескотню ночные блошки-верещуньи. 
Своё и чужое менялось местами. 
Таксон Тей взвалил на плечи рюкзак и, увязая в песке, спустился с пригорка к лесной дороге. На удивление дорога оказалась твёрдой, словно каменной, что среди песчаной почвы леса выглядело ненатурально. В очередной раз угодив в колдобину, Таксон Тей присел, потрогал выступ рукой, растёр между пальцами пыль. Мел. Когда-то труднопроходимую для машин песчаную просеку засыпали крошкой меловых отходов, а дожди, колёса и время забетонировали её цельным полотном. Оригинальное решение. Правда, неизвестно, что лучше для машин - надсаживать мотор, увязая в песке, или гробить рессоры и мосты на окаменевших выбоинах. 
"Вот ты уже и стал мыслить местными реалиями", - грустно отметило сознание. 
Приблизительно через час он свернул на еле заметную тропинку. Идти стало легче, опавшая хвоя мягким ровным слоем покрывала песок и приятно пружинила под ногами. В низинах стали попадаться небольшие рощицы лиственных деревьев - они встречали Таксона Тея непроницаемым мраком и сыростью. Песок здесь уступал место суглинку, из которого выпирали скользкие от ночной росы корни. В хвойном же лесу роса ещё не пала. Впрочем, местность постепенно понижалась, и, наконец, полностью сменилась лиственным лесом. Потянуло откровенным холодом, из-за ближайшего холма послышались сонные голоса квакуш, остро запахло открытой водой. Таксон Тей взобрался на холм - последний островок хвойного редколесья - и в ночной мгле с трудом различил внизу перед собой чёрный провал лесного озера. 
"Здесь", - решил он, сошёл с тропинки и сбросил с себя рюкзак. Изредка подсвечивая ручным динамо-фонариком, выбрал место поровнее, собрал лёгкий дюралевый каркас, натянул на него палатку. И влез внутрь, резко, так что взвизгнула молния, застегнув полог. 
"Спокойной ночи, - сказал он себе, забравшись в спальник, и закрыл глаза. - Счастливых снов". И заснул необычно быстро, полностью доверившись психоматрице. По её "легенде" Таксон Тей любил дикий туризм и рыбалку на лесных озёрах. 
Солнце палило немилосердно. Но, странное дело, обжигая кожу, не согревало тело, словно они находились на высокогорном леднике, а не летним днём на берегу моря. 
- А что у меня есть! - загадочно проговорила Юйка, протянув к нему сложенные корабликом ладони. 
- Ракушка, - наобум сказал Тей. Минуту назад у Юйки ничего не было. Да и что она могла найти на пустынном берегу? 
- Нет! 
В глазах у Юйки играли лукавинки. 
- Ну... янтарь? 
- Снова нет! - весело рассмеялась она. - Ни за что не угадаешь! 
Тей поймал её руки и, дурачась, попытался разжать пальцы. Юйка ловко увернулась, но он успел почувствовать какое-то биение в её ладонях. Будто сердце стучало. 
- Так нечестно! 
Тей улыбнулся. 
- Тогда сдаюсь. 
Юйка перестала смеяться и стала очень серьёзной. Такой он не видел её никогда. 
- Смотри... - таинственным шёпотом проговорила она. 
На ладонях билась золотая рыбка. Почувствовав свободу, она извернулась, встала на хвост, и маленькая корона на её голове воссияла солнцем. 
- Чего тебе надобно, вьюнош? - спросила она тихим, хрустальным голосом, который, казалось, эхом отозвался по всему побережью, заглушая шум прибоя. 
Тей чуть не рассмеялся, но его удержали серьёзные глаза Юйки. 
- Проси, - пошептала она неподвижными губами. - Она исполнит. Проси, что хочешь. 
И тогда Тей, чувствуя, как от внезапного холода деревенеет его лицо, выдохнул: 
- Дай мне Юйку... 
Ничего не сказала золотая рыбка. Только хвостом вильнула и прыгнула в морскую пучину. Но не долетела до воды, растворившись в воздухе в полуметре от волны. Что-то не рассчитала Юйка в психоэффекте. 
- Дурак! - дрожащими губами выкрикнула Юйка. В глазах её стояли слёзы. 
- Извини, - проговорил Тей, чувствуя, как лицо холодеет всё сильнее. Он привлёк Юйку к себе, и она уткнулась подбородком в его плечо. 
- Кто же просит такое у третьего лица? - с непонятной болью спросила она. - Для этого есть я... 
"Казуистика, - поморщился Тей. - Даже в шутку нельзя посягать на свободу личности". А вслух сказал: 
- Но ведь она - это ты. 
- Нет, - грустно выдохнула Юйка. Слишком тесно она прижалась и ощутила его раздражение. - Она - моё воображение. И потому она сама по себе. 
- Извини, - снова повторил он, стараясь, чтобы теперь его искренность также достигла её. 
- Жаль. - Юйка отстранилась. - Я хотела сделать подарок на прощание... 
Тей замер. 
- Ты уходишь? Но до моего отлёта ещё полдня... 
Юйка покачала головой. 
- Меня ждёт работа, - просто сказала она. 
- Неужели, - тяжело, с трудом ворочая языком, начал он, ощущая, как изморозь кристаллизуется на лице, - нельзя ради... - и не закончил. Иглы инея сшили губы. 
Её глаза широко, недоумённо распахнулись. 
- Теперь я понимаю, почему тебя направили к Звёздным, - горько проговорила она. - Меня ждут люди. Много людей. А ты - один. Прощай. 
И она стала отдаляться. 
Холод окончательно сковал лицо Тея ледяной маской. Он хотел крикнуть: "Подари мне любовь!" - но не смог. Она любила его, как любят все в этом мире. Но не такой любви он ждал и хотел. Не для мира сего родился он тут. И потому она отдалялась, и отдалялся её мир и его Родина, отстраняя щемящей болью его неполноценности. Медленно уменьшаясь, отодвигались море, берег, её фигурка... 
Пока эта картинка не подёрнулась рябью и не осыпалась осколками битого зеркала. 
Таксон Тей проснулся. Лицо совершенно одеревенело от утреннего холода. Он выпростал из-под спальника руки и размял лицо, стирая ледяную испарину. 
Светало. Лес, отгороженный оранжевым пологом палатки, просыпался. Стали слышны первые, несмелые спросонья голоса птиц. Где-то невдалеке, вначале несколько раз примерившись одиночными гулкими ударами, дробно застучал клювом по коре пёстрый долбунчик. 
Вставать не хотелось. Не хотелось вылезать из тёплого спальника на утренний холод. Палатка за ночь просела, натянутый полог опустился, изнутри его покрывали капельки росы. В углу палатки, где роса конденсировалась быстрее, с острия прилипшей к пологу хвойной иголки мерно срывались прозрачные капли. К образовавшейся лужице по спальнику неторопливо, в такт, прямо-таки походной колонной, шествовала вереница мурашей. Больших, обсидианово-чёрных. Левые жвала мурашей были непомерно массивными, раз в пять больше правых, и потому, как мурашей при каждом шаге заносило вбок, создавалось впечатление, что такими асимметричными жвалами их наградили только что, и они никак не могут к ним приспособиться. 
Не ахти какой энтомолог, Таксон Тей отнёс мурашей к листорезам, хотя они ранее в здешней полосе не жили. Впрочем, за пятьдесят лет могло произойти что угодно. В том числе и расшириться ареал листорезов, хотя в последнее верилось с трудом. Были другие, более веские причины, из-за которых, собственно, Таксон Тей и оказался здесь. 
Рядом с палаткой кто-то безбоязненно затопотал, хрустя сухостоем. Деловито пыхтя, обошёл палатку и внезапно привалился к её борту. Борт палатки прогнулся, увесистая туша придавила бедро. Таксон Тей оторопел. Туша лежала неподвижно, словно испытывая его терпение. Тогда он резко сел и ткнул её локтем. Туша ёкнула, вскочила и, заверещав дурным голосом, вломилась в кустарник. И пока Таксон Тей выбирался из спальника, а затем из палатки, из лесу доносились треск бурелома и удаляющееся обиженное повизгивание. 
Солнце ещё не встало, но заря уже полностью обесцветила небосклон, на глазах вытравив последние блеклые звёзды. Озеро внизу сплошным покрывалом затянул туман, но и оно просыпалось: из белесой пелены доносились неясные шорохи, всхлипывания, всплески. "Зорька", - вспомнил Таксон Тей местное название утренней поры. В приподнятом настроении он собрал пару складных удочек и спустился к воде. 
На стереографической распечатке космической съёмки пятидесятилетней давности озеро представлялось глубоким Y-образным разрезом в чаще гигантских раскидистых деревьев; с чёрной глубокой водой; с редкими пятнами лилий у берегов. Ничего этого сейчас не было. Вся поверхность озера заплыла ржаво-зелёной ряской, сквозь которую изредка прорывались большие пузыри болотного газа. Мощные, в полтора-два обхвата деревья по берегам клешневидных рукавов озера давно и навсегда сбросили листву и стояли мёртвым чёрным частоколом. Местами в частоколе зияли бреши - умершие деревья рано или поздно падали в воду. Туман пах гнилью и сероводородом. И всё-таки в озере кто-то жил. То в одном месте, то в другом ряска колыхалась, изредка шумно всплёскиваясь. 
"Вот тебе и порыбачил!" - ошарашено подумал Таксон Тей и присел на корягу. Глупо вспомнился местный анекдот о том, как из-под движущегося трамвая выкатывается голова и говорит: "Ни черта себе - за хлебом сходила!" Тея коробили садистские мотивы местных анекдотов, он не понимал и не принимал суть смешного подобных ситуаций; для Таксона же всё было в порядке вещей, и в анекдоте он видел прямую аналогию своему теперешнему положению. Пятьдесят лет назад, когда кордон с Соединёнными Федерациями был закрыт со стороны Республиканства, его здесь давно бы выследил покордонный наряд. И в таком виде - с удочками у заболоченного озера - никем иным, как шпионом-конфедератом он оказаться не мог. И ждала его тогда вечная каторга в каменоломнях Северной Пустоши. Кордон и сейчас был закрыт, правда, теперь со стороны Соединённых Федераций, где с нарушителями не церемонились. С вероятностью близкой к единице там Таксона Тея ждала участь его корабля. 
Ряска у ног всколыхнулась, и на берег высунулась безобразная морда непонятного существа. Было в нём что-то от рыбы - беззвучно разинутый рот с оттопыренными белесыми губами, жабры, чешуя; было что-то и от рака телескопические глаза и клешни на месте поджаберных плавников. Существо с натугой приподнялось и передвинулось на несколько сантиметров вперёд. И тогда стало заметно, что есть в нём кое-что и от лягушки - задние перепончатые лапы, выталкивающие существо на сушу. Судорожно извиваясь, шевеля клешнями и глазами, всхлипывая жабрами, оно стало подбираться к ботинку. Таксон Тей брезгливо отодвинул ногу, и существо застыло. Минуту они разглядывали друг друга, как вдруг на противоположном берегу с пушечным выстрелом сломалось мёртвое дерево и ухнуло в озеро, подняв столб воды. Большая волна накатилась на берег, поглотила урода и смыла назад в озеро. На кромке берега остались комки тины и блестящая плёнка слизи. 
Нечто подобное и ожидал увидеть Таксон Тей. Вода в озере представляла собой биологически активный бульон. Он растворял оболочки икринок, а затем свободные органические радикалы произвольно сшивали хромосомы различных зародышей в хаотическом порядке. И одна на миллиард из таких структур оказывалась способной к развитию. 
Хемомутанты. Именно из-за них был закрыт кордон, и покордонники Соединённых Федераций стреляли по любой движущейся мишени. Вначале стреляли, а потом разбирались - в кого. 
Таксон Тей в сердцах сломал о колено удочки и забросил обломки в озеро. Затем вернулся к палатке, развёл небольшой костёр, разогрел на углях консервную банку с кашей. Позавтракав, не спеша упаковал рюкзак, засыпал костёр, закопал пустую жестянку и двинулся в путь. 
Немного попетляв по лиственному лесу, он выбрался на широкую дорогу, ведущую в Солдатский хутор. Психоматрица услужливо подсказала, что своё название хутор получил по основанию - лет двести назад, когда государь, понуждаемый политической ситуацией, отменил крепостное право и начал раздавать земельные наделы солдатам после тридцатилетней службы. Во времена Республиканства хутор переименовали в Червлёную Дубраву, но пятьдесят лет назад, после экономического краха новой власти, старое название вернулось. 
Припекало. Днём между хвойным и лиственным лесами устанавливалась ещё большая разница микроклимата, чем ночью. В густом широколиственном лесу висел сырой, прохладный полумрак субтропиков, а в хвойном - давила сухая духота лесостепи. Редкая тень от хвойных гигантов не давала прохлады. И кустарник здесь не рос - подлесок просто не приживался на раскалённом песке. 
Спина под рюкзаком мгновенно взмокла, по лицу чуть ли не ручейками катились крупные капли пота. Таксон Тей попытался идти лесом - шагать по ковру из опавшей хвои было значительно легче, чем по зыбкому песку, - но застойная духота быстро выгнала его на дорогу. Здесь хоть изредка овевало лёгким ветерком, сдувавшим с мокрого лица многочисленных мошек. 
Таксон Тей шёл не спеша, оценивал, сравнивал. Спешить было некуда жить здесь предстояло долго. Хвойный лес выглядел явно рукотворным: посажен ровными рядами, прорежен, ни одного ствола сухостоя. Прямо таки разительное несоответствие сведениям психоматрицы. 
У молодой посадки за ним увязалась хохлатая кликуша. Она пролетала над самой головой, садилась метрах в десяти впереди на ветку и, пока Таксон Тей проходил мимо неё, сердито, потрясая хохолком, предупреждала: "Худо-тут! Худо-тут!" Хотя как раз хвойный лес, в отличие от озера, не давал повода для столь пессимистического заключения. Совершив с десяток перелётов, кликуша вдруг пронзительно закричала и, сорвавшись с ветки, улетела в чащу. Но только через несколько минут Таксон Тей понял, что её спугнуло. Сзади, далеко-далеко в лесу, появился тонкий, как комариный, звон, который постепенно перешёл в треск, а затем оформился в хорошо различимый рокот мотора. 
"Вот и попутка", - подумал он, сошёл на обочину и стал ждать. На удивление, ждать пришлось долго. Звук мотора всё нарастал, приближался, усиливался, вот он перешёл в грохот... С каждым натужным взрёвыванием казалось, что именно сейчас из-за поворота покажется машина... но рёв мотора только продолжал наращивать децибелы, и Таксон Тей уже не мог себе представить металлического монстра, способного произвести такие звуки. Над дальними деревьями возникла пульсирующая струйка дыма, выбрасываемого машиной, что повергло Таксона Тея в ошарашенное недоумение. Создавалось впечатление, что по песчаной просеке идёт паровоз. Без рельсов. Струйка дыма быстро превратилась в чёрно-белый столб, он достиг ближайшего поворота, рёв стал совершенно несусветным, и только тогда на дорогу выкатилась громада лесовоза. Он действительно напоминал локомотив, но выглядел ещё внушительней: тупая квадратная морда высотой в три человеческих роста, чёрная и безглазая - вместо ветровых стёкол стояло забрало широкополосного жалюзи. И шёл он внушительно, словно не ощущая сопротивления, веером разбрызгивая песок из-под широченных траков. 
Таксон Тей неуверенно поднял руку и на всякий случай отступил подальше к обочине. Такая махина вполне могла не обратить на него внимания. 
Но она обратила. Метрах в тридцати от него машина вдруг резко присела, словно готовясь подпрыгнуть, да так и застыла, окутавшись облаком стравливаемого пара. Рёв турбины скачком перешёл в редкое усталое чухканье. 
Оглушённый наступившей тишиной, Таксон Тей еле расслышал окрик. 
- Что?! - в свою очередь прокричал он. 
- Руки подними! 
Пар рассеялся, и Таксон Тей увидел, как между полосами жалюзи просунулся оружейный ствол. Дуло его было, что жерло. 
Таксон было дёрнулся, чтобы поднять руки, но Тей глупо спросил: 
- Зачем? 
Из лесовоза отрывисто тявкнуло, у ног всплеснулся фонтан песка, и кинетическая энергия громадной пули, переданная грунту, швырнула Таксона Тея на колени. 
"Дурак!" - прошипел Тею Таксон, вскидывая руки. 
В машине гулко захохотали. 
- Так-то лучше! Задавать вопросы и командовать буду я! - Из оружейного ствола сочилась тоненькая струйка дыма. - Теперь медленно, не опуская рук, встань. Так... Так же медленно снимай рюкзак... Стоп! Я сказал - медленно! И чтобы я руки видел! 
Таксон Тей опустил рюкзак на песок и снова выпрямился с поднятыми руками. 
- Соображаешь, - удовлетворённо донеслось с лесовоза. - Теперь - пять шагов вперёд, - продолжал командовать голос. - На колени... А теперь - лечь ничком. Руки за голову, и морду из песка не вынимать! 
Взвизгнул запор, громыхнула дверь, по металлической лесенке загремели шаги. Затем послышался скрип песка под ногами, и хозяин лесовоза приблизился. 
- Ноги шире! - скомандовал он и ткнул в спину Таксона Тея стволом оружия. - Лежать! 
Быстрыми уверенными движениями водитель обыскал его. 
- Вставай! 
Таксон Тей поднялся. Метрах в пяти от него стоял невысокий плотненький крепыш. В застиранных армейских брюках, ношенных, но ещё крепких сапогах из толстой грубой кожи с короткими голенищами, в клетчатой расстёгнутой рубашке с высоко закатанными рукавами. Обеими руками он держал у бедра страшного вида автоматическое ружьё, больше напоминавшее гранатомёт. Ремень ружья впивался в плечо, обширная плешь багровела от натуги, но по небритому, с двухдневной щетиной лицу блуждала самодовольная улыбка. 
- Что в рюкзаке? 
Таксон Тей стряхнул песок с губ и стал отплёвываться. 
- Палатка, спальник... Удочки... 
- Что?! - взревел водитель. - Руки за голову и марш в машину! 
Они зашли сбоку от лесовоза, и Таксон Тей, наконец, смог рассмотреть его. Машина действительно была чрезвычайно похожа на паровоз на гусеничном ходу. Только топка с котлом располагалась сзади кабины вместе с крытым тендером. За тендером на подвесной консоли торцами на крышу покоились десятка три толстенных брёвен; их макушки метров за пятнадцать от лесовоза крепились на одноосной тележке. 
- Залазь! - приказал водитель. 
Таксон Тей ухватился за поручень. 
- Куда?! - заорал водитель. - Цирроз тя в печень! В топочную! 
Таксон Тей увидел рядом с дверью водительской кабины ещё одну, к которой вели чёрные, заскорузлые от смолы скобы. С трудом отдирая ладони от липкой смолы, он забрался в топочное отделение. Сзади звякнула дверь, громыхнул засов. В топочном отделении было темно и невыносимо жарко от пылавших в топке угольев. От висевшей в воздухе сажи першило в горле; она покрывала стены, потолок, котёл, ровно уложенные в тендере дрова; крупные частицы неприятно скрипели под ногами. 
- Палатка, говоришь, - услышал Таксон Тей через переборку из водительской кабины. - Спальник с удочками... Счас посмотрим. 
Таксон Тей заглянул сквозь мутное, залапанное руками окошечко в водительскую кабину. Хозяин лесовоза раздвинул стволом ружья жалюзи и прицелился. Вновь коротко рявкнул выстрел, и рюкзак пылающими ошмётками разлетелся по песку. Некоторое время водитель рассматривал их в перископ, затем повернулся к окошечку. 
- Гляди-ка, не соврал. - В голосе прозвучало открытое недоумение. Ты, часом, не сумасшедший? 
Он вновь повернулся к приборной доске, нажал несколько клавиш. На крыше что-то громыхнуло и стало меткими плевками пены гасить тлеющие остатки рюкзака. 
- Документы есть? - неожиданно спросил водитель. 
"Может, с этого и надо было начинать?" - зло подумал Таксон Тей, но вслух ничего не сказал. Расстегнул нагрудный карман и достал удостоверение. 
Водитель открыл окошко и взял документ. Прочитал, хмыкнул. 
- Картон жестковат, а то бы в сортир с ним сходил! - швырнул удостоверение назад и захлопнул окошко. 
- Поишачишь на меня с недельку кочегаром. - Цепким неприятным взглядом он посмотрел в глаза Таксону Тею и усмехнулся. - Впрочем, могу и пристрелить, - делано зевнул он. - Знаешь, в чьи владения забрался? 
Таксон Тей не знал. Его вообще ошеломило, что лес в Республиканстве стал чьим-то частным владением. Впрочем, психоматрица снова подсказала, что после экономического краха в стране частная собственность стала возрождаться. Но чтобы до такой степени... Может, он ошибся в расчётах и попал на земли Соединённых Федераций? Да нет, места Таксону знакомые. Разве что кордон сдвинулся... 
- Подбрось в топку дров, - приказал водитель. - Только не набивай доверху - гореть должно ровно и сильно. И вовремя убирай золу. 
Он проследил, как выполняется приказание. 
- Вот так-то, - удовлетворённо проговорил водитель и сел в кресло. Будешь нормально работать - ещё и заплачу. 
Лесовоз взревел и рванул с места. Куда они ехали, Таксон Тей не видел. Болтало в топочной немилосердно, огонь уничтожал дрова с необычайной прожорливостью, так что он едва успевал подбрасывать поленья и чистить топку от золы. Только через полчаса адской гонки по песку лесовоз сбросил скорость, и Таксон Тей получил возможность немного передохнуть и заглянуть в водительскую кабину. 
Лесовоз выкатился из леса и теперь медленно направлялся к странному сооружению: высоченным воротам из металлических труб между двумя квадратными деревянными башнями, напоминавшими сторожевые вышки. В поле за башнями виднелись дома хутора, а когда лесовоз подъехал к воротам поближе, Таксон Тей сквозь мутное стекло и полуприкрытое жалюзи водительской кабины с трудом рассмотрел высокую ограду из крупноячеистой сетки, протянувшуюся от сторожевых башен вдоль кромки леса. Ограда была ровной, как струна, и психоматрица услужливо подсказала сравнение: такие же ровные, аккуратные, сливающиеся с пейзажем и не мозолящие глаза ограждения Таксон видел пятьдесят лет назад на берегу Тёплого моря вокруг правительственных дач. Здесь ограда, похоже, опоясывала хутор. 
В левой сторожевой башне открылась дверь, и оттуда вышел худой, длинный, как жердь, человек в такой же одежде, что и у водителя. Через плечо на ремне болтался маленький, словно игрушечный, автомат с коротким стволом. Водитель открыл жалюзи и что-то рявкнул. Скорее узнав водителя, чем услышав его из-за рёва турбины, человек с автоматом приветственно махнул рукой и поспешно возвратился в башню. 
Ворота распахнулись, и Таксон Тей перебрался к смотровой прорези у двери. Мимо проплыла бревенчатая стена, и на обратной стороне башни он увидел металлический щит с выгравированной надписью: "Серебрянский питомник. Частное владение Сивера Юза". Нет, не хутор огораживал забор. 
Теперь лесовоз полз медленно, и Таксон Тей получил возможность наблюдать и сравнивать увиденное с данными психоматрицы. Солдатский хутор изменился. Словно время пошло вспять - в детство Таксона. Единственная улица, разделявшая около ста дворов почти поровну, сбросила гудронированный наст и вновь петляла широкой песчаной колеёй. Дощатые заборы сменились плетёными из веток изгородями; крыши домов, крытые когда-то белой листовой черепицей, позеленели, замшились, металлические исчезли совсем - то здесь, то там дома покрывал толстый слой соломы. Кирпичные строения кое-где сохранились, но имели жалкий вид. В основном их сменили глиняные мазанки с маленькими окошечками - не больше одного-двух на стену. 
Улица была пустынна. Только у одного плетня Таксон Тей увидел стоящую женщину и рядом с ней странную лысую корову - шерсть у неё росла только на загривке и на кончике хвоста. Корова тыкалась в грязный подол женщины, но та не обращала на неё внимания. Закутавшись в большой серый платок, она молча провожала взглядом лесовоз. По-мужски огромные руки в сине-чёрных буграх вздувшихся вен были судорожно сцеплены на груди. 
Мимо лесовоза проплыл очередной двор, где голенькая девочка лет шести пыталась "журавлём" достать из колодца воду. Почему-то столь простая операция у неё не получалась. Она отпустила жердь и повернулась. И Таксон Тей с ужасом увидел её руки, маленькие, как у двухлетнего ребёнка, и дебильную маску лица, искажённого гримасой обиды. Обиды на весь мир. 
- Заснул, что ли?! - гаркнул водитель. 
Таксон Тей глянул на топку и бросился в тендер за дровами. Когда он снова получил возможность выглянуть в щель, хутора уже не было. Слева простиралась бескрайняя степь, справа - лес, огороженный всё той же крупноячеистой сеткой. Вдоль ограды шли две дороги: твёрдая, меловая, и песчаная, по которой катил лесовоз. Похоже, не только лесовозы на гусеничном ходу существовали здесь. 
Вид степи, поросшей редким блеклым разнотравьем, чертополем, перекатиполохом, перистой пушицей, снова отбросил Таксона в детство. Но тогда он видел лишь кусочек такой степи на выгоне за хутором. Мальчишкой он ловил там огромных прыгунцов с разноцветными прозрачными крыльями. А на месте теперешней степи всегда, сколько он помнил, были обобществлённые культивируемые поля. Год сеяли злаки, год - масличные кружалки, иногда силосную качаницу. Сейчас он не увидел в степи даже извечного сорняка культурных полей - жёлтой свирепки. Давно здесь не пахали... 
Водитель прибавил ходу, и снова пришлось метаться между ненасытной топкой и дровами в тендере. Одежду Таксон Тей, выкроив пару минут в бешеной работе, давно сбросил, спрятав в середине поленницы дров, чтобы хоть как-то уберечь от сажи. Зато сам до такой степени пропитался гарью, что капли пота, катившиеся градом, даже не прочерчивали светлых полос на теле. 
"Как он ухитрялся один вести машину и кочегарить? Останавливался, загружал топку и снова двигался?" - мелькнула мысль, но бешеный темп работы быстро задавил её. А через полчаса, когда мышцы начали уставать, взорвался Таксон: "К чёртовой матери! Ты что, собираешься на него век ишачить?! Загипнотизируй его - или, как это у тебя там? - и давай отсюда!" Но Тей категорически отказался. Не стоило с первых же шагов здесь оставлять свои следы, блокируя чью-то память. 
Небольшую передышку он получил только на маленькой железнодорожной станции, где, как догадался по звукам, срубленный лес отцепили. Он выглянул в смотровую щель, равнодушно посмотрел на борт товарного вагона, почти вплотную стоявшего рядом, и бессильно сполз на пол. Какие-либо мысли отсутствовали. Тупое рабское оцепенение охватило его. И лишь когда очередной окрик водителя поднял на ноги, сознание чисто функционально отметило, что уже вечер. 
Теперь лесовоз катил налегке. Топка, словно насытившись, стала потреблять меньше дров, и тогда то самое рабское шевельнулось в душе и родило мысль, что вот так бы всегда. Будто иной жизни, чем возле топки, Таксон Тей не знал. Быстро человек адаптируется. 
На этот раз ехали недолго. Машина вдруг остановилась, водитель стравил пар и заглушил турбину. В кабине зажёгся свет, лязгнул засов внутренней двери. 
- Спать будешь здесь, - сказал водитель и бросил на пол какую-то ветошь. 
Он хмыкнул, увидев, как Таксон Тей повалился на тряпьё, запер дверь и ушёл. С улицы послышались приветственные возгласы, водитель стал что-то весело рассказывать, то и дело прерываемый взрывами женского смеха. 
Минут через пять дверь кабины снова открылась. 
- Эй, кто тут? - несмело позвал детский голос. 
Таксон Тей поднялся. 
- Возьми, твой хозяин передал. 
Две руки подали в окошко большую глиняную миску с едой и флягу. 
- Спасибо, - сумел выдавить из себя Таксон Тей. 
В кабине, коленями на сиденье, стояла девчонка лет пятнадцати в одной дымчато-прозрачной рубашке, сквозь которую просвечивало узкобёдрое, не оформившееся тело. На губах лежал профессиональный слой яркой помады, румяна играли на скулах, брови выщипаны в ниточку. Всё в ней было вызывающе крикливым, но глаза из-под наклеенных ресниц смотрели с неожиданной болью и состраданием. Она потопталась коленями на сиденье и снова несмело предложила: 
- Мне подождать? 
- Не стоит. 
Вот уж чего не переносил Таксон Тей, так это жалости к себе. 
- Ты топку не гаси, - шёпотом посоветовала она. - Здесь металл, а ночи холодные - околеешь. 
Она выбралась из кабины и прикрыла дверь. 
- Эй, сопля! - гаркнул снаружи голос водителя. - Свет в машине погаси и двери запри! 
Девчонка снова залезла в кабину. 
- Ты уж извини, - проговорила она, гася свет. 
Она ещё потопталась коленями по сиденью и неожиданно пожелала: 
- Спокойной ночи... 
- Взаимно, кроха. 
Девчонка застыла на месте. Затем осторожно слезла с сиденья и тихонько, словно боясь потревожить Таксона Тея, прикрыла дверь. И ему почудилось, что она по-детски всхлипнула. 
Таксон Тей с жадностью приложился к фляге и, не переводя дыхания, наполовину опорожнил её, хотя вода оказалась тёплой и безвкусной. Кипячёной. Затем он открыл заслонку на топке и при свете углей попытался рассмотреть содержимое миски. Какое-то овощное рагу. Ни ложки, ни вилки ему не дали, и он, кое-как ополоснув руки водой из фляги, с брезгливостью запустил в миску пальцы. И на ощупь и на вкус еда походила на тушёную репу. Неторопливо насытившись, он сел на ветоши и прислонился спиной к горячему боку топки. 
Гам на улице, вызванный приездом лесовоза, стих. Таксон Тей посидел ещё полчаса, затем решил, что пора. "Ишачить с неделю" кочегаром ему не улыбалось. 
Он прикрыл глаза, напрягся, настроился и прошёлся по телу большой волной психонастройки. Сверху вниз и обратно. А затем стал методично, клетка за клеткой, начиная с головы, изгонять из себя усталость. Пока не разрядился лёгким покалыванием в кончиках пальцев. 
Первым делом он выглянул в щель. Был уже глубокий вечер. Слева от машины простиралась широкая тёмная улица, в глубине которой угадывались одноэтажные дома. Правым бортом лесовоз стоял к большому старому зданию с колоннами. "Палац наркульта", - с удивлением узнала психоматрица. В своё время таких палацев народной культуры понастроили чуть ли не в каждом околотке - по идее они служили рассадниками культуры, но большей частью бездействовали. Тогда. Пятьдесят лет назад. Сейчас этот палац работал. В окнах горел свет, слева между колоннами белым пятном высвечивало полотнище афиши. 
Таксон Тей подошёл к двери, приложил ладонь к замку. Сталь двери оказалась низкокачественной, сильно углеродистой, поэтому пришлось напрячься, чтобы просветить её и разобраться в устройстве запора. Прижимая ладонь к двери, Таксон Тей заставил собачку замка повернуться, а затем провёл рукой в сторону от щели. Замок щёлкнул, и дверь открылась. 
Прихватив узел с одеждой, он спрыгнул на землю и, обойдя лесовоз, приблизился к палацу. На афише красовалась обнажённая девица в непристойной позе. Сбоку люминесцентными красками светилась надпись: "Сегодня и всегда для вас - весёлые мохнатки!" Далее шёл перечень имён. 
"Вот так! - ошарашено подумал Таксон Тей. - Из очагов культуры да в публичный дом!" Он задрал голову. Под козырьком крыши с трудом различались лепные буквы: "Палац наркультуры им. ..." Имя было основательно заляпано алебастром. 
"Почему?" - спросил Тей психоматрицу. 
"Потому!" - огрызнулся Таксон. Палац он узнал. Этот "рассадник наркультуры" находился в центре городка Крейдяное, получившего своё имя от местного названия кускового мела. По непонятной причине чехарда с названиями, в отличие от Солдатского хутора, его миновала. 
Таксон Тей обошёл палац сбоку и приблизился к зашторенному окну. Увидеть комнату сквозь шторы для него не составляло труда. Широкая кровать, на которой сплелись два обнажённых тела, трюмо, одёжный шкаф. Две двери одна вела в коридор, другая, вероятно, в ванную комнату, так как за ней ощутимой сыростью играл масс-спектр молекул воды. 
"Что мне и нужно", - подумал Таксон Тей. Он приказал телам заснуть, и они замерли. Затем легко открыл внутренние защёлки окна и забрался в комнату. 
Он долго и тщательно мылся под душем, стараясь, чтобы вода как можно реже попадала на лицо. Была она оборотной, не первого цикла, и на губах ощущался неприятный вкус органического инфильтрата. Впрочем, и на том спасибо, что моется не в биологически активном бульоне озера. Основательно, насколько можно, почистил одежду, оделся и тем же путём покинул комнату. Затворив окно и разбудив спящих. 
Дорога к железнодорожной станции напоминала лесную просеку, засыпанную мелом. Та же темень, колдобины под ногами, в которых угадывались куски разбитого окаменевшего асфальта. Кое-где попадалась ещё более древняя брусчатка. Хотя Таксон и бывал в Крейдяном лет шестьдесят назад, рассчитывать на его память в изменившемся мире не приходилось. Поэтому Тей ориентировался по следу лесовоза, искрящемуся инфраспектрами свежей гари и микрочастиц железа с траков. 
То, что в городке не горел ни один фонарь, а в редком окне еле светилась масляная коптилка с экономно вытравленным фитилём, Таксон Тей понимал. Жесточайший топливный кризис, вызванный истощением месторождений. Но то, что кругом стояла необычная, как в поле, тишина, и за всё время, пока он шёл к станции, ни из одного двора его не облаяла ни одна собака, пониманию не поддавалось. Отсутствие собак нефтяным кризисом не объяснишь. 
Станционное здание не изменилось. Как построили его ещё во времена государя, так оно и просуществовало все режимы, сохранившись до сего времени. Когда-то красный обожжённый кирпич, пропитавшись за полтора столетия паровозной гарью, почернел, местами, словно изъеденный оспой, выкрошился, но здание стояло крепко. На пустом перроне, судорожно вздрагивая, раскачивался единственный светильник - электрическая лампочка в конусе жестяного абажура. Раскачивался не ветром, а огромными, с ладонь, ночными бабочками, бьющимися об абажур. Хаотическое дрожание на земле вырезанного из темноты круга света вызывало ощущение ненатуральности, зыбкости, ставя под сомнение саму материальную сущность перрона, хотя ритмичное постукивание движка электростанции где-то в темноте за идеальными линиями отблескивающих рельсов и стоящим на дальнем пути товарным составом настаивало на реальности. 
"Всё-таки электричество здесь есть", - ехидно отметил Таксон Тей. С орбиты, в редкие проплешины возросшей за последние годы облачности, он видел на ночной стороне планеты сильно поредевшие электрические огни городов. Да и лесовоз освещался не коптилкой. Было здесь электричество. Сохранилось, хотя на месте распределительной подстанции, стоявшей когда-то по ту сторону путей возле леса, угадывались лишь насквозь проржавевшие остовы опор; столбы же вдоль путей с контактным проводом для электровозов исчезли совсем. Зато у входного семафора появилась водоразборная колонка для паровозов. На том же месте, что и лет восемьдесят назад. Под ней стоял паровоз и, шумно стравливая пар, заполнял котлы. Таксон Тей вошёл в здание станции. Грязный, заплёванный, деревянный пол, стены с осыпавшейся местами штукатуркой, ряд лавок, на которых спали несколько шаромыг. Как в ночлежке. Только на стене вместо распорядка висело расписание, ставившее в известность, что через Крейдяное проходят три поезда дальнего следования и два местных. Не густо. Зато стояли они тут по полчаса - с давних времён Крейдяное славилось мягкой водой. Теперь же, если вспомнить, как ею пользовались в публичном доме... Впрочем, можно представить, что за вода в других местах, если именно тут всё равно предпочитали заправлять паровозы. 
Таксон Тей несмело постучал в закрытое окошко кассы. Никакого результата. Он постучал чуть громче. Окошко внезапно распахнулось, и оттуда выглянуло заспанное лицо кассирши. 
- Э... - только и успел выдавить Таксон Тей. 
- Билетов нет! - отрезала кассирша и захлопнула окошко. Её натренированному взгляду хватило мгновения, чтобы оценить состоятельность пассажира. 
Оторопевший Тей несколько минут разбирал ситуацию с психоматрицей, но, так и не уяснив нюансов необходимой линии поведения, полностью доверил Таксону уладить дела с билетом. Его начинала серьёзно беспокоить раздвоенность личности - почему-то полного слияния сознания с наложенной психоматрицей до сих пор не наступило. 
Таксон не стал стучать в окошко. По-хозяйски небрежно распахнул его и бросил перед дремавшей кассиршей несколько крупных купюр. 
- От-тин п-пилет ф столитса, - подражая западному акценту, распорядился он. - Статша не нат-та! 
Кассирша расцвела. Куда только сон девался. 
- Люкс! - подмигнула она Таксону Тею будто старому знакомому и принялась оформлять билет. 
Таксон Тей погадал, относилось ли её восклицание к сумме денег или к классности вагона, и на всякий случай бросил такую же неопределённую фразу: 
- Трасифо жит не сапретишь! 
И нарвался. Ему объяснили не только, когда придёт поезд, на какой путь, где остановится его вагон, и какое у него место, но и как зовут кассиршу, где она живёт (а живёт она одна), и как найти её дом, если в следующий приезд в Крейдяное у него снова случится затруднение с билетом. На прощание кассирша томно вздохнула и, протягивая билет, влажно закатила глаза. Ей тоже хотелось "трасифо жит". 
Таксон посмеивался над разыгранной им сценкой, Тей же был откровенно сконфужен и не заметил, как один из шаромыг начал сползать с лавки, чтобы последовать за ним на перрон. Но Таксон среагировал. Проходя мимо, небрежно прижал голову шаромыги к лавке и посоветовал: 
- Па-аслушай! Лутше леши ст-тесь шифой, тшем там - с перересатым хорлой. 
Совет оказался действенным, и оставшийся до прихода поезда час он провёл на перроне в одиночестве. Но на душе у Тея было гадко. Он не мог представить, что после слияния с психоматрицей сможет не только произносить подобные фразы, но и соответствующим образом действовать. Его сознание, воспитанное высокогуманной моралью, основанной на неприкосновенности, уважении и любви к личности другого человека, бунтовало, и, вероятно, поэтому слияния с психоматрицей до сих пор не наступило. 
Пока он ждал, на станцию дважды, меняя друг друга, подавались товарные составы, и их паровозы непременно загонялись под колонку. Наконец с получасовым опозданием прибыл "столичный". Вагон остановился там, где и предсказала кассирша, но тамбур никто не открыл. И Таксону Тею пришлось долго стучать, пока за стеклом не показалась заспанная физиономия проводника. Он окинул Таксона Тея придирчивым взглядом и, не открывая двери, недовольно спросил через стекло: 
- Чего надо? 
Таксон Тей усмехнулся и приложил билет к стеклу. Учитывая состояние его одежды, билет должен был оказаться более действенным средством, чем словесные уговоры. Он им и оказался, впрочем, всё равно в недостаточной мере убедительным. Проводник дверь открыл, но, прежде чем впустить пассажира, долго изучал билет, поднеся его к самым глазам. Разве что на зуб не попробовал. Ему было явно в диковинку, что в такой глуши кто-то садится в люкс-вагон. 
- Купе номер два, - наконец буркнул он и посторонился. 
- А как насчёт чаю? - спросил Таксон Тей. 
Проводник снова смерил его взглядом. При свете тусклой лампочки в тамбуре костюм Таксона Тея выглядел ещё непригляднее. 
- В третьем часу ночи, - нехорошо оскалился проводник, - бог подаст! 
- И поесть что-нибудь, - как ни в чём не бывало продолжил Таксон Тей. Галантным жестом он вложил крупную купюру в верхний карман кителя мгновенно присмиревшего проводника. 
Конечно, до спального вагона времен Республиканства этому вагону было далеко. Исчезли пластик и алюминий, их место вновь заняло дерево. Купе, правда, оказалось шире: слева - две спальные полки одна над другой; справа - шкаф и умывальник; у окна - откидной столик. Зеркало отсутствовало, вода в умывальнике тоже. 
Проводник возник в купе подобно исполнительному джинну - бесшумно и неожиданно быстро. На лице сияла в меру подобострастная улыбка, волосы аккуратно расчёсаны на пробор посередине (и когда только успел), в руках поднос с бутылкой, стаканом и открытой консервной банкой. Содержимое бутылки поражало глубоко фиолетовым цветом истинных чернил, а банки рыбным запахом клейкой тёмно-зелёной массы. 
- Извольте отведать! - Проводник лакейски шаркнул ногой, водрузил поднос на стол и, профессионально хлопнув пробкой, наполнил стакан. К селёдочному запаху разлагающихся третичных аминов добавился тяжёлый дух смеси этилового и метилового спиртов с сивушными маслами. 
- Милейший! - Угодливость проводника неожиданно пробудила в Таксоне Тее высокомерную спесь, и он заговорил барским языком государевой эпохи. Я просил горячего, а не горячительного. Извольте заменить! 
Кажется, проводник второй раз за ночь попал впросак. 
- Премного извиняюсь... - залопотал он. - С водой нынче... Сами понимаете... А эт, значит, дезинфицирует, полезней для желудку... 
- Ладно, оставь, - махнул рукой Таксон Тей. О содержимом консервной банки он не стал спрашивать. Вероятно, она была "значит, полезней для пищеводу и доброй работы мозги". 
Проводник вновь встрепенулся. 
- В скачках поучаствовать не желаете? - заговорщицки понизив голос, предложил он. 
Не представляя, о чём идёт речь, Таксон Тей изобразил на лице задумчивую нерешительность. 
- Весьма рекомендую в первом заезде поставить на каурую. Ставки умеренные: три к двум против обычных. А во втором заезде рекомендую соловую кобылку. На вид неказиста, но оченно хороша в галопе! 
Проводник рекламировал кобыл как хорошо вышколенный официант из приличного ресторана меню. Об ипподромах, дерби, тотализаторах, букмекерах Таксон Тей знал только понаслышке, но и этого хватило, чтобы почувствовать что-то не то. Вероятно, речь шла о каком-нибудь эрзаце, типа компьютерных игр. Похоже, в поезде процветало подпольное "компьютерное казино" на колёсах, так как истощение месторождений редкоземельных элементов напрочь парализовало электронную промышленность, и лет десять назад компьютеры были изъяты из частных рук и теперь использовались лишь в государственных программах. 
Видя нерешительность клиента, проводник предложил, словно отрывая от сердца, вороную кобылку, но при очень высоких ставках. 
- Благодарю, - кивнул Таксон Тей. - Но я сегодня несколько устал, и мозгами шевелить не хочется. Лучше просто отдохну. 
Фразы он подбирал осторожные, на все случаи жизни, но, тем не менее, на лице проводника проступила тень недоумения. Пришлось её развеивать ещё одной купюрой. 
- Всё путём, - расплылся проводник в улыбке и исчез за дверью. 
Таксон Тей закрылся на щеколду, разделся, и тут поезд тронулся. Когда он набрал ход, Таксон Тей опустил окно и выбросил в темноту бутылку с банкой. При этом он напустил в купе паровозной гари, но, право слово, это было приятней перегарно-селёдочной вони. Снова пожалев, что в умывальнике нет воды, он забрался на верхнюю полку и лёг на сырые, серые простыни. И погасил свет. 
- ...Развратить человека гораздо проще, чем воспитать, - спокойно говорил Стокатор. - Он отличается от животного тем, что его естественные желания заперты моральными устоями, запрещающими ему возвратиться в первобытное состояние. От самых простых категорий - исключающих насилие одной личности над другой, до самых сложных - осознания равенства и единства с другой личностью. Бескорыстие, альтруизм, полная самоотдача, приоритет общественных ценностей над личными. Я, превращённое в МЫ. Это и есть наше общество. Единственное в изученной Вселенной. Остальные двадцать три известных нам цивилизации развиваются по принципу конкурентности личности, где каждый старается поднять свое "я" выше других. Естественно, что прогресс в конфликтных мирах идёт быстрее, чем у нас, так как в его основе лежат закон борьбы за существование, выживаемости индивидуума, и примат материальных ценностей над духовными. Такой путь неприемлем для Парадаса. И потому существуем мы, Звёздные, призванные охранять Парадас от контактов с конфликтными мирами. Потому что, чем выше моральные устои общества, тем они уязвимее, и тем проще их разрушить. 
Они сидели в рубке орбитальной станции. Тей слушал Стокатора и со щемящей грустью смотрел сквозь прозрачную стену на вращающийся в пространстве шар Парадаса. Чем больше он узнавал о своём предназначении, тем муторнее становилось у него на душе. Дискомфорт между оставленным миром Парадаса, простым, светлым, добрым, жизнь на котором текла стабильно, размеренно, спокойно, и неустойчивым, переменчивым и потому зыбким, непонятным миром Звёздных, требующим постоянного напряжения мысли, жестокости в принимаемых решениях - жутковатом мире дозволенного насилия над личностью, ввергал его в беспредельную депрессию. Избыток депрессии, могущий привести к необратимой ломке психики, снимался психоаналитиками, но всё же большая её часть оставлялась для адаптации личности к новым условиям. И это мучительное перерождение личности навсегда перечеркивало путь назад. На Родину. На Парадас. 
- Тебе известно, - продолжал Стокатор, - что на Парадасе ведётся генетический контроль беременных женщин. Психика ещё не родившихся младенцев корректируется, чтобы не допустить появления моральных уродов. Но корректируются только аномальные отклонения, а так дети, как и положено, рождаются с индивидуальными особенностями, с разными способностями и наклонностями. В том числе и с завышенной самооценкой собственной личности. И те люди, у которых последующее воспитание не в силах сгладить врождённый эгоизм, приходят к нам. Это не насилие. Просто другого пути нет ни для личности, ни для общества. Останься такой человек на планете, и рано или поздно уязвлённое самолюбие превратит его в закоренелого индивидуалиста, неудовлетворённого окружающим миром. И тогда он начнёт расшатывать устои общества. Зачастую это делается из самых лучших побуждений - в попытке достичь гармонии общества с собственной личностью. К сожалению, такие люди не понимают, что гармония достигается перестройкой личности в соответствии с моралью общества, а не наоборот. Обратный процесс несёт хаос... 
Какая-то новая тревога извне вторглась в сознание Тея, приглушила речь Стокатора, заставила насторожиться. "Душеспасительные" беседы проводились с Теем в обязательном порядке раз в день кем-нибудь из аналитиков. По капле новые сведения о его предназначении проникали в сознание, меняя личность, приспосабливая к новым условиям. Тей относился к ним спокойно, с трезвым пониманием необходимости повторения азбучных истин для сохранения душевного равновесия. Но нарастающее чувство тревоги напрочь перечеркнуло сегодняшний сеанс психотерапии. 
Странно, но беспокойство Тея никак не передалось Стокатору. Он продолжал размеренную, умиротворяющую речь, даже когда Тей, не найдя в рубке источника своей тревоги, встал и подошёл к прозрачной стене. Именно там, в черноте космоса над абрисом Парадаса возникла белая, угрожающе быстро увеличивающаяся точка. 
- Что это?.. - Тей резко повернулся к Стокатору и осёкся. Стокатор по-прежнему продолжал разглагольствовать, обращаясь к пустому креслу. 
И в этот момент точка стремительно превратилась в огромный бесформенный астероид, и он врезался в прозрачную стену, разлетевшуюся острыми льдистыми осколками... 
Таксон Тей вскочил на полке. Сон исчез. Колёса вагона с успокаивающей равномерностью выбивали дробь на стыках рельсов, в окне мелькали розовые в свете восходящего солнца стволы смешанного леса, но чувство тревоги продолжало нарастать со скоростью мчащегося в пространстве астероида. И не успел Таксон Тей определить, откуда оно исходит, как где-то впереди состава громыхнул взрыв, и машинист включил экстренное торможение. 
Сила инерции вдавила Таксона Тея в стену, а отдача бросила на пол. Вагоны судорожно дёргались, бились друг о друга, и Таксона Тея швыряло от одной стены купе к другой. Наконец в последний раз взвизгнули тормозные колодки, заскрипели, распрямляясь, рессоры, и поезд остановился. 
Таксон Тей бросился к окну. По полосе отчуждения к составу бежали люди, из лесу выкатывались пустые подводы, слышался сухой беспорядочный треск ружейной пальбы. Увиденное ввергло Таксона Тея в изумлённый шок. Будто он неожиданно очутился на съёмках исторического фильма времен становления Республиканства, когда в лесах орудовали различные крестьянские банды, не признававшие ни новую власть, ни старую. На некоторых подводах стояли пулемёты, разношерстно одетые налётчики были увешаны оружием, из которого и палили на бегу. Кто в воздух, кто по составу. 
Шальная пуля пробила двойное стекло над головой Таксона Тея и вывела его из оцепенения. Он отпрянул. Нет, не кино здесь снималось. Он стал поспешно одеваться, но тут по коридору забухали сапоги, и дверь в купе с треском распахнулась. 
- Приехали, красавец! 
В дверях стоял бородатый, рыжий детина и довольно ухмылялся щербатым ртом. Ствол десантного автомата смотрел в живот Таксона Тея. 
- Выходь! 
Таксон Тей прихватил пиджак и нагнулся за ботинками, но детина сгрёб его в охапку и вышвырнул из купе. 
- В морге оденут! - гаркнул детина, отбирая пиджак и выталкивая Таксона Тея в тамбур. - Лехан, принимай! 
На насыпи у вагона стоял необъятный увалень в тесной, не по размеру, и потому разошедшейся по многим швам, куртке. Его широкое добродушное лицо расплылось в приветливой улыбке швейцара, встречающего завсегдатая. 
- А сюды, милок! - поманил он пальцем. Другой рукой он поигрывал обрезом охотничьей берданы. - Спускайся, родёмый! 
Таксон Тей спрыгнул на насыпь. Перемешанная с землёй щебёнка больно ударила по голым ступням. Давно не ходил он босиком по земле. 
- Вон туды, родёмый! - растёкся радушием увалень, указывая обрезом. Постой, пакеда, тама. 
Шагах в десяти от него стоял зелёный от страха, трясущийся проводник. Обшлагом кителя он непрерывно вытирал со лба обильно катящийся пот и тяжело, с надрывом дышал. 
Таксон Тей стал рядом и посмотрел вдоль состава. Из их вагона больше не вышел никто. Слишком дорогое удовольствие - люкс. Зато из других вагонов сыпалась голосящая, пёстрая толпа полуодетых пассажиров, которых точно также выстраивали вдоль вагонов. Там то и дело со звоном разлетались стёкла, и в окна на насыпь выбрасывался разнообразный скарб. Не разбирая, не сортируя, налётчики спешно грузили его на подводы. 
В этой кутерьме Таксон Тей не сразу заметил высокого поджарого человека, одетого во всё чёрное, который неторопливо шагал вдоль вагонов. Чёрная рубашка военного покроя, обтягивающие брюки, заправленные в начищенные до лакированного блеска сапоги, портупея крест-накрест приковывали внимания своей аномалией аккуратности в разношерстно одетой ватаге налётчиков. Коротко подстриженный ёжиком, гладко выбритый, он спокойно, словно прогуливаясь, шагал по кромке насыпи, скучающе постукивая стеком по голенищу. На холёном лице явственно проступали брезгливость и высокомерие. Лишь огромный с тонким длинным стволом револьвер в правой руке портил картину аристократической прогулки. 
"Прямо белая косточка голубых кровей, - ошарашено подумал Таксон Тей. - Франт. Но в эти-то времена - откуда?!" 
Подойдя к люкс-вагону франт равнодушно скользнул взглядом по Таксону Тею и остановился. 
- Отсюда все? - спросил он у увальня с полным безразличием, словно ответ его абсолютно не интересовал. 
- А не сезон для толстосумов, вашество! - почему-то радостно гыгыкнул увалень. 
- Да, не сезон... - неожиданно согласился франт. Но Таксон Тей почувствовал, что и на это - сезон, не сезон - ему наплевать. 
Франт поднял к лицу правую руку и уставился на револьвер, словно недоумевая, каким образом в ней оказалось оружие. 
Проводник судорожно глотнул воздух и задышал ещё надрывнее. Таксон Тей не понимал испуга проводника. От франта не исходило угрозы. Лишь скука и равнодушие. Таксону Тею ничего не стоило заставить его спрятать револьвер и продолжить высокомерное шествие вдоль состава. Но он не сделал этого. 
И поплатился. Он не знал, что убивать можно и со скуки. 
- Жаль... - протянул франт и нажал на курок. И прямо в лицо Таксону Тею полыхнуло пламя выстрела. 
Проводник ёкнул, увидев посреди лба своего пассажира маленькую аккуратную дырочку, и мешком осел на землю. 
Кажется, впервые за сегодняшний день на лице франта появилась заинтересованность. Он с удивлением уставился на два лежащих тела. 
- Поди обмарался по самые уши! - заржал увалень и пнул ногой проводника. 
Щека франта дёрнулась, брезгливость в удвоенной мере, будто компенсируя своё минутное отсутствие, проступила на лице. Он опустил револьвер в кобуру и продолжил свой неторопливый путь вдоль состава. 
Глава вторая 
Ровно в 7.30 на дисплее анализатора состава крови возникла бледная парабола инъекции адреналина. По мере своего роста кривая все больше набирала яркости. Достигнув интенсивно-розового цвета, парабола внезапно сломалась и перешла в прямую абсциссу. С заданным опозданием в четыре секунды с плутониевого элемента стал увеличиваться снимаемый потенциал на микропроцессор сердечного клапана. До сих пор равномерные редкие пики на дисплее регистратора сердечной деятельности начали учащаться, нарастая по амплитуде в соответствии с параболой инъекции адреналина. Пороком сердца страдала прабабка Маркстейна по отцовской линии и передала его по наследству всем своим потомкам. 
Моросил мелкий дождь пополам с серо-жёлтой ледяной крупкой - ветер дул со стороны химического предприятия, где водяная морось захватывала пары сернистого ангидрида. Мостовая покрылась пупырчатой стеклоподобной бронёй, отблескивающей в свете редких фонарей чёрным металлом. Как всегда по такой погоде паробусы ходили нечасто. Таксон пропустил два, пока, наконец, не втиснулся в третий. Уцепившись за поручень, он повис на подножке. 
- Братья и сёстры! - возопил он гнусавым голосом служителя культа. Пожалейте раба божьего, сделайте выдох! 
Впрочем, милости ожидать не приходилось, и Таксон, поднатужившись, втиснулся в салон. Дверь, чавкнув пневматикой, стала закрываться, и тут сзади пристроился ещё один пассажир. Створки с трудом захлопнулись, толпа спружинила, и Таксона прижало спиной к ребристой двери. И он искренне посочувствовал стоящему за ним ступенькой ниже, припечатав своим крестцом его лицо. 
В паробусе никак не отреагировали на шутку. Толпа стояла плотным сбитым монолитом; люди сипели, хрипели, но молчали. Попеременно, то в одном конце салона, то в другом кто-либо заходился кашлем - в спёртом воздухе салона паробуса висел, перша в горле, терпкий запах разъедаемой сернистой кислотой одежды. 
- Вошедшие, оплатите проезд! - заорала кондукторша. Было в её крике что-то от злорадного: "Ага, попались!" 
Таксон собрался полезть в карман, но тут почувствовал, как по бедру мягким, почти неощутимым движением прошлась чья-то рука. 
- Ах ты ...! - мгновенно вскипел он от негодования и надавил крестцом на голову вора. Но руку из-за тесноты перехватить не успел. 
- Эй, полегче... - сдавленно пробулькало из-за спины. 
- Полегче?! - завёлся Таксон. - Да я тебя, подонок, сквозь двери выдавлю! 
Он всё-таки перехватил кисть карманника и заломил ему пальцы. 
- Ты чо делаешь? - Парень, стоящий впереди, наглым взглядом вперился в Таксона. - Чо человека давишь? 
- И ты туда же! - сориентировался Таксон. - На пару шарите?! 
Но тут же понял, что ошибся. Интуиция, словно включавшаяся в нём в экстремальных ситуациях, подсказала, что у другой створки двери стоит третий. 
- Чо, ввёл пару кубиков и разошёлся?! - продолжал своё наглый парень. Роль прикрывающего он выполнял чётко. - Щас сдадим в околоток, там разберутся, кто здесь шарит! 
Толпа в паробусе настороженно молчала. Она знала, чем заканчиваются подобные инциденты. Её спрессованный монолит дрогнул - все старались оказаться подальше от свары, - и у дверей стало свободней. Ярость схлынула с Таксона. В голове осталась лишь ясная, холодная, расчётливая жестокость. 
- Я вас троих, как щенят... - сквозь зубы процедил он, глядя прямо в глаза парню. 
Похоже, парень уловил в его глазах эту жестокость. Он сунул руку в карман, но достать ничего не успел. Таксон боднул лбом его в лицо, нос парня хрустнул, кровь брызнула на куртку. Кондукторша истерично закричала, паробус стал резко тормозить, открывая на ходу двери, и дерущихся выбросило на обочину. 
Руки карманника Таксон не выпустил. С трудом удержавшись на скользкой мостовой, он так завернул её, что карманник с воплем крутнулся на месте, и его рука защёлкнулась вывихнутым суставом где-то возле лопатки. 
Из паробуса выпрыгнул ещё кто-то, двери захлопнулись, кондукторша завопила: "Ехай!", - и машина тронулась с места. И Таксон остался один против троих в глухом месте у заброшенного парка. Впрочем, двое были относительно безопасны: одного Таксон держал с заломленной за спину рукой, другой сам держался за сломанный нос. Третьего же, подскочившего сзади, Таксон лягнул каблуком в пах, и тот, охнув и не удержавшись на ногах, скользнул с откоса. О мостовую что-то звякнуло. 
- Даже так... - процедил Таксон. Не обращая внимания на сообщника с разбитым носом, он подтолкнул карманника к лестнице с откоса. 
- Э, куда? - всполошился вор на ступеньках. - Околоток в другой стороне! 
- А нам - туда! - отрезал Таксон. 
Он спустился с карманником по ступенькам, перетащил его через подъездные пути к химкомбинату и поволок в парк. Вначале вор отчаянно сопротивлялся, оглашая окрестности то отборным матом, то слезливым визгом с просьбой отпустить, но когда они, спотыкаясь о взорванные корнями деревьев куски асфальта бывшей аллеи, углубились в чащу, он вдруг перешёл к угрозам. 
"Услышал то, что я давно вычислил, - понял Таксон. - Пора". 
- Вот здесь и будем лясы тачать, - проговорил он, останавливаясь у покосившегося, насквозь проржавевшего фонарного столба. ("И как он ещё не упал, - отстранёно пронеслась мысль, - ведь одна труха...") 
- Да, здесь, - сипло сказала выросшая за спиной тень. - Только говорить буду я. 
- Это сколько угодно, - согласился Таксон и резко развернулся вместе с карманником к третьему сообщнику, действия которого предугадал ещё спускаясь по лестнице. И почувствовал, как дрогнуло тело вора, насадившись на лезвие ножа. Тогда Таксон отпустил его руку, выхватил из-под мышки пистолет и выстрелил через голову оседающего карманника в лицо нападавшему. 
- А-а! - дико закричал чуть в стороне вор с переломанным носом и стал в панике ломиться сквозь кусты к дороге. 
Таксон хладнокровно выстрелил ему в спину. 
- Тремя мразями меньше... - спокойно констатировал он, пряча пистолет. Двое были мертвы, третий, с ножом в брюшине, лежал тихо, боясь пошевелиться. Он понял, на кого они напоролись. 
"Жил шакалом и подохнешь собакой", - подумал Таксон, перешагивая через него. Жить карманнику оставалось недолго - не более получаса. 
И тогда сзади мягко, поддерживаемый ветвями, рухнул фонарный столб, расплющившись по земле ровной дорожкой ржавчины. Наконец-то он не выдержал. 
Лёд, сковавший рассудок, начал постепенно таять, расплывалась чёткость восприятия, и, когда Таксон выбрался из парка, он уже не видел в ночи ни зги. 
На трассе он сел в паробус, идущий в обратную сторону, и поехал на работу кружным путём. Опоздал почти на час. Кроме того, остановка этого маршрута располагалась на параллельной улице, и пришлось месить грязь, пробираясь через квартал заброшенных девятиэтажек. Впрочем, не совсем заброшенных. Когда отключили газ и отопление, на первых этажах жильцы остались. Соорудили в квартирах печурки, вырубили окрест деревья на дрова и кое-как перебивались зимами. Хорошо, электричество редко, с перебоями, но подавали. Гидроэлектростанции ещё работали, чего нельзя было сказать о котельной в центре следующего квартала, куда и шёл Таксон. Здесь находился пункт кабельного телевидения, где он работал. Смешно, но телевидение в стране функционировало. И когда отключали электричество, жильцы садились на самодельные велогенераторы, крутили педали и с неуёмной ностальгией смотрели фильмы Золотого Века, когда были и газ, и вода, и ещё много такого, о чём уже не помнили, и о назначении которого на следующий день ожесточённо, до хрипоты, спорили, доказывая друг другу свою правоту. До следующего фильма. 
- Оп'адывашь, - обиженно встретил его Андрик, когда Таксон открыл дверь. Андрик исполнял роль вахтёра, сидел в прихожей за старинным конторским столом и от нечего делать чистил ногти длинным узким ножом, выточенным из куска арматуры. Одна рука его была трёхпалой, другая четырёх. Керосиновая лампа тускло освещала несуразную фигуру, словно состоящую только из углов, и все его движения были такими же угловатыми, резкими, как бы разложенными в пространстве по векторам. Видимая несуразность телодвижений вызывала у постороннего обманчивую уверенность в его физической неполноценности. И напрасно. В бою Андрик обладал феноменальной реакцией. Когда он дрался, человеческий глаз был не в состоянии уловить перемещений его тела. 
- Привет, - буркнул Таксон. 
- П'ивет, - осветился дебильной радостью Андрик. - Су'огат бушь? - Он достал из-под стола чайник без носика. - Го'ячий! 
Его плоское безобразное лицо, практически безносое, с одной вздрагивающей ноздрёй посреди и навечно застывшим приоткрытым ртом родился он с нижней челюстью, намертво сросшейся с черепом, - производило впечатление театральной маски. Лишь глаза жили. 
- Спасибо, нет, - отказался Таксон. - Меня кто-нибудь спрашивал? 
Андрик обиженно засопел. Скучно ему было сидеть в одиночестве. 
- Пет'ус тебя ис'ал. 
- Случилось что? - спросил Таксон. 
- Не с'аю. У меня в'ё с'о'ойно. 
- И отлично, - подбодрил его Таксон. 
Не умел Андрик обижаться надолго. Стоило приветливо улыбнуться, как он сразу отходил. Имей он возможность улыбаться, рот бы его сейчас растянулся до ушей. 
- У меня в'ег'а тип-топ! - самодовольно подтвердил он. Лицо просто лучилось собачьей преданностью. Так и хотелось подойти к нему и ободряюще потрепать по шевелюре. Но делать этого не следовало. Андрик не выносил жалости. Странное, несогласуемое сочетание готовности услужить, быть кому-то полезным и гипертрофированного болезненного достоинства единственных черт его характера - бросало настроение Андрика из крайности в крайность. 
Таксон подмигнул Андрику и сунулся было в аппаратную, но Андрик остановил его. 
- Он в коте'ной. 
Дверь в котельную напоминала люк бомбоубежища. Таксон попытался повернуть штурвал, но он, как и положено, не поддался. Тогда Таксон достал из кармана ключ и постучал условным стуком: три удара и царапина по бугристой поверхности двери. Через некоторое время послышался щелчок разблокировки штурвала, он завращался, и дверь медленно распахнулась. На пороге стоял Петруз. 
- Привет, - кивнул Таксон. 
Петруз не ответил. Молча окинул взглядом фигуру Таксона, затем посторонился. 
- Проходи. 
Лицо его не обещало ничего хорошего. 
В огромном зале котельной было сыро, холодно и темно. Только из дальнего угла струился рассеянный свет, оконтуривая ряд огромных, давно мёртвых котлов, да в титане у стены сквозь заслонку мерцал огонь. Здесь кипятили воду для суррогата. 
Петруз тщательно запер дверь, заблокировал штурвал. 
- Ты, - утвердительно сказал он. 
- Я, - согласился Таксон. 
Петруз хмыкнул. 
- Я имею в виду троих карманников в парке. 
- Я - тоже. 
Петруз повозился в темноте у стеллажа и швырнул под ноги Таксону пару стоптанных ботинок. 
- Переобувайся. 
- Уже оповестили? - спросил Таксон и стал безропотно переобуваться. Мои были покрепче, - пожалел он снятые ботинки. 
- Информацию по ретрансляционному телевидению дали пятнадцать минут назад, - бесстрастно проговорил Петруз, бросая ботинки Таксона в топку титана и опуская заслонку. 
- Останься лежать там я, так быстро бы не сообщили, - недовольно проворчал Таксон. 
По центурским сводкам в городе за день совершалось более сотни ограблений, двадцати убийств и изнасилований, пять-шесть групповых драк между молодёжными бандами. И чтобы попасть в новости РТВ, требовалось что-нибудь неординарное. 
Петруз повернул лицо к Таксону. 
- Даны приметы и объявлен розыск. 
Таксон присвистнул. 
- По-твоему, они начали охоту? 
- А по-твоему? - Петруз требовательно смотрел в лицо Таксону. 
- По-моему, они ведут её давно. 
- Да. Но до сих пор особых примет они не имели. 
- Ты, как всегда, прав. Но мне-то что нужно было делать? Идти под нож? 
- Не светиться! - гаркнул Петруз. - Идём. 
В дальнем углу котельной в маленькой деревянной пристройке с не застеклённым окном и без дверей сидело шесть человек. На столе стояла керосиновая лампа, лежали остатки нехитрой трапезы, а люди приглушенно спорили о баллистическом наведении кассетных ракет. 
"Значит, достал таки Жолис кассету, - удовлетворённо отметил про себя Таксон, ухватив нить спора. - Наконец-то будет настоящее дело". 
- Технарь, - проговорил Петруз, подходя к проёму двери, - поменяй Таксону пушку. 
Крайний слева коротышка, чуть ли не по глаза покрытый коростой псориаза, восхищённо уставился на Таксона. 
- Так это всё-таки ты! Ну, молоток! - воскликнул он, принимая у Таксона пистолет. Сидевшие за столом одобрительно загудели. 
- В следующий раз я таким "молоткам" головы буду откручивать! - резко осадил Петруз. - Эту пушку к засвеченному оружию не класть и никому не выдавать. Трассологи в центурии хорошие - пусть думают, что к нам это дело отношения не имеет. 
- Да ладно, тебе, знаем. Не пальцем деланы, - скривился Технарь и протянул Таксону другой пистолет. - Возьми мой. Чистенький. 
Таксон опустил пистолет в карман и пошёл вслед за махнувшим ему рукой Петрузом. Хотя с большим бы удовольствием ввязался в спор - акцию против губернского муниципалитета готовили давно, и дело было только за кассетными ракетами. 
В аппаратной, маленькой комнате с зарешёченным окном, перед включённым видеомонитором сидел Никифр. Точнее, полулежал в кресле, уперши непомерно длинные ноги в блок усилителя. Попыхивая самокруткой, он прихлёбывал из кружки суррогат и откровенно веселился. На экране видеомонитора смазливая девица перебирала на стеллаже супермаркета какие-то яркие коробки. Она никак не могла определить, что ей взять на сегодняшнюю вечеринку. 
- Во, кобылка даёт! - Никифр обернулся на звук открываемой двери и кивнул в сторону видеомонитора. - Мороженая отбивная её не устраивает. А внучка её сейчас, если на праздник собачатины с душком достанет, небось, хрумает так, что за ушами трещит! 
- Смена, - сказал Петруз. 
Никифр недоумённо выпучил глаза. 
- Тебя здесь не было, - продолжил Петруз. - Весь вечер сегодня дежурил Таксон. 
- Ага, - растерянно пробормотал Никифр, снял с усилителя ноги и выпрямился в кресле. Если полулёжа его фигура почти ничем не отличалась от человеческой, то сидя он напоминал паука из-за несоразмерно короткого туловища и длинных рук и ног, имевших по два локтевых и коленных сустава. Чтобы скрыть своё уродство, он даже летом носил широкий длинный плащ-балахон, а руки, почти достигавшие земли, по вторые локти прятал в бездонные карманы. 
- Ты? - спросил он Таксона, наконец поняв, в чём дело. 
- Он, он, - поморщился Петруз. - Но повторять его "геройство" не советую. Дуй отсюда. 
Никифр встал и запахнул полы плаща. Так он ничем не отличался от обыкновенного человека. Но в деле он обычно сидел за рулём и из машины не высовывался. Слишком неуклюжим выглядел в бою, зато за рулем равных ему не было. 
- Счастливо отдежурить, - подмигнул он Таксону и вручил видеокассету. - Здесь о тебе. Прокрутишь на досуге. 
Петруз промолчал, но, когда дверь за Никифром закрылась, поправил: 
- Не на досуге. Пустишь её по каналу между сеансами. 
По распоряжению губернского муниципалитета все пункты кабельного телевидения в перерывах между фильмами обязывались передавать сводки новостей ретрансляционной станции. Большинство пунктов распоряжение игнорировало, но Петруз свято соблюдал принцип "не светиться", и везде, где только можно, подчёркивал свою лояльность властям. 
На экране тем временем вполне пристойная вечеринка завершилась примирением героини со своим избранником, и долгий поцелуй венчал фильм традиционным хэппи эндом, сулящим столь же долгую и счастливую жизнь. 
Таксон поменял кассету и бросил косой взгляд на Петруза. Тот, устроившись на столе, качал ногой и насуплено смотрел на видеомонитор. Словно не одобрял всё, что творилось на экране. Можно было подумать, что современный мир ему более по душе. 
Новости РТВ начались еженедельной речью Президента. Несмотря на свои девяносто восемь, Президент выглядел живчиком. Начав пятьдесят лет назад знаменитую перелицовку общества, он до сих пор её успешно продолжал. Блестя аристократической лысиной и проникая в душу болящими за свой народ глазами, он в очередной раз поведал миру об общечеловеческих ценностях, к которым он ведёт народ, и о том, насколько этот путь многотруден. И хотя общечеловеческие ценности он не конкретизировал, цели для него были ясны, дорога светла и альтернативы им не было. 
После речи Президента пошла официальная хроника. В парламенте шли ожесточённые дебаты о признании статутов Лиги сексуальных меньшинств и Свободной хартии эксгибиционистов как двух официальных партий с правом выдвижения кандидатов в парламент. Дебаты продолжались почти полгода, но приближения консенсуса пока не ощущалось. Наоборот, парламент всё более поляризовался, разделяясь на две практически равные половины. Особенно рьяно против официальных статусов выступали представительницы Женского союза профессиональной любви, мотивируя свое "нет" тем, что подобные объединения базируются не на профессиональной основе или в соответствии со своими убеждениями, как все другие партии, а на физиологических особенностях своих членов. Поэтому предоставление официоза данным союзам, по их мнению, равносильно признанию партий расистской направленности. 
Затем последовал калейдоскоп событий в стране, представлявший собой окрошку, трудно перевариваемую рассудком. 
В городе Кряже бастовали рудокопы государственных копей, недовольные низким коэффициентом повышения зарплаты, не поспевающим за ростом инфляции. Руда в копях давно кончилась, рудокопы "лопатили" породу, живя на государственной дотации, но свои права "качали" исправно. Плавильщики из Чавунска выражали им гневный коллективный протест, так как прекращение работ рудокопов вело к снижению поставок из Кряжа металлолома изношенного шахтного оборудования, что, естественно, сказывалось уже на зарплате плавильщиков. 
В роддоме Зачатьева зарегистрировано появление на свет двоякодышащего младенца. На экране счастливая мать, сидя в ванне, кормила третьей надпупковой грудью новорожденного человека-амфибию. Рядом с ванной, застенчиво улыбаясь в телекамеру, стоял муж. Сконфуженный знаками внимания центрального телевидения, он растерянно поглаживал свою чешуйчатую шевелюру и только поддакивал словопению телекорреспондента. 
В Пищеводске соревнование камнеедов закончилось победой столичного спортсмена, осилившего двенадцать килограммов гранулированного известняка. Победитель дал интервью, через слово прикладываясь к бутылке с пятипроцентной соляной кислотой и отрыгивая в микрофон углекислым газом. Он посвятил свою победу лидеру партии Национального возрождения и выразил соболезнование двум женам сильнейшего соперника, скончавшегося на одиннадцатом килограмме от разрыва кишечника из-за непроходимости газов. 
Дали также новости из Соединённых Федераций Забугорья, показав офис бюро ликвидации, где занимались устранением не прошедших медицинский тест на генетическое соответствие узаконенному статуту, а также сафари с пулемётами в пустыне Браскана на ящероидных мутантов одичавших коров. Дипломатические отношения, в начале перелицовки Республиканства чуть ли не приведшие к братанию народов, уже лет тридцать были разорваны, и новости из Забугорья сейчас вылавливались из эфира. Основательно препарированные, они сопровождались гневным голосом диктора, обвинявшим забугорцев в антигуманизме, чуждом республиканскому народу. 
Все информационные сообщения перемежались рекламой товарной биржи, предлагавшей широчайший ассортимент товаров от брикетов быстро разваривающегося высококалорийного супа, вырабатываемого из донного ила общебиологических отстойников, до мембранных контрацептивов многоразового пользования, не требующих стирки. 
Наконец местное РТВ вклинилось со своими событиями. Губернский муниципалитет утвердил подушный налог за пользование общественными туалетами, поскольку начавшая взиматься полгода назад плата за их посещение отпугнула жителей, что привело к ухудшению санитарного состояния улиц и подворий. Одновременно на заседании муниципалитета рассматривался вопрос о расширении круга лиц, пользующихся бесплатным проездом в общественном транспорте. К уже имеющим эти льготы работникам муниципалитета и центурии были подключены престарелые, достигшие девяностопятилетнего возраста, а также обоюдобезногие калеки, получившие травмы на производстве. Проект постановления о включении в список на льготы одноногих лиц, а также лиц, получивших аналогичные травмы в бытовых условиях или с врождённым безножием, был забаллотирован и передан в подкомиссию социальной справедливости на доработку. 
Центурскую сводку дали только в конце блока новостей. Миловидная дикторша, которой впору было рекламировать нательное бельё, если бы она умела улыбаться и строить глазки, суконным языком поведала об убийстве в городском парке трёх членов воровского цеха "ночной гвардии". По мнению центурии трое убитых были застрелены членами другой банды, претендующей на господство в этом околотке. Дикторша описала приметы одного из подозреваемых, а затем показала его фоторобот. 
Увидев фоторобот на себя Таксон не удержался и хмыкнул. 
- Доволен? - жёлчно осведомился Петруз. 
Таксон пожал плечами. 
- По такому фотороботу им нужно искать меня в гробу. 
- Не понял? - поднял бровь Петруз. 
- Здесь я больше похож на хлюпика, шарившего по моим карманам. 
На скулах Петруза вздулись желваки. 
- Идиот! - прошипел он. - Чему радуешься?! Думаешь, в центурии нет фотографий трупов? 
Таксон смешался. Кажется, здесь интуиция подвела его. 
- Плевать в центурии хотели на распри ночной гвардии. Там о них и так всё знают - половина центурии на содержании цеха. Им нужна наша группа! 
- Тогда зачем этот фоторобот? 
- А чтобы тебя, болван, успокоить! Ты... 
Тираду Петруза оборвал зуммер интеркома. 
- Да? - включил динамик Петруз. 
- Пет'ус? - спросил голос Андрика. 
- Слушаю. 
- Тебя 'ут какой-то цен'ур с'ашиват. 
- Я что, сильно нужен? 
- Угу. 
Петруз помолчал, выразительно смотря на Таксона. 
- Ладно, давай его сюда. 
- Мне исчезнуть? - спросил Таксон, когда Петруз отключил интерком. 
- Сиди! Если по твою душу - прочитаем по его реакции. Такого хода они от нас не ждут. 
Дверь распахнулась, и в комнату вразвалочку, по-хозяйски, вошёл пухлый, небольшого роста центур в форме лейб-поручика. Был он молод, но набрякшее, багровое лицо говорило о том, что кое-что от запретного плода в жизни ему перепало и даже пресытило. 
Надменным взглядом обведя комнату, центур уставился на сидящего в кресле Таксона и спросил: 
- Ты - Петруз? 
- Я, - мрачно отозвался со стола Петруз. Правая нога его снова закачалась, а левую он поставил на пол в твёрдый упор. Из такого положения получался жестокий, неожиданный удар, способный сломать челюсть. 
Таксон встал и сменил кассету в видеоприёмнике. 
Центур перевёл взгляд на Петруза, икнул. 
- Нормально. 
Дохнув на Таксона перегаром, он отстранил его плечом и плюхнулся в кресло. 
- Ничё живёте... 
Он снова посмотрел вокруг и, увидев кружку Никифра, сунул в неё нос. 
- Фи, суррогат... - протянул разочарованно. 
- Что надо? - грубо осадил Петруз. 
- Пойла надо! - нагло заявил центур. 
- Может, и кобылку предоставить? 
Нижняя губа центура чванливо отвисла. 
- Не гоношись, парень! - гаркнул он Петрузу, который годился ему в отцы. - Я от Вочека, за мздой. Так что, наливай. 
- Ах, от Вочека... - Петруз встал и подошёл к центуру. - Такого гостя уважим. 
Коротким резким ударом в нос он опрокинул центура вместе с креслом. Описав сапогами широкую дугу в воздухе, лейб-поручик растянулся на полу. Петруз поднял его за шиворот. 
- Ещё уважить? 
Центур обалдело смотрел в пространство. Похоже, удар вышиб из него остатки мозгов, и он не понимал, что от него хотят. Руки плетьми висели вдоль тела, и он даже не делал попытки вытереть с лица кровь. 
Петруз вытащил из его кобуры пистолет, швырнул в угол и поволок незадачливого мздоимца к выходу. Андрик, наблюдавший всю сцену через приоткрытую дверь, бросился помогать. 
- Будет ломиться назад, - спокойно сказал Петруз, - пристрели. 
В глазах Андрика блеснул огонёк. 
- Может, с'шас? - прямо-таки загорелся он. 
- Сделаешь, как я сказал, - остудил Петруз. Пинком в зад он столкнул лейб-поручика с крыльца в грязь и запер дверь. 
Андрик недовольно крякнул и принялся нервно колесить по прихожей своей странной, подпрыгивающей походкой. Косясь на дверь, как хорошо вышколенный пёс. Но, видимо, последние слова дошли до лейб-поручика, и назад он не сунулся. 
Петруз возвратился в аппаратную и закрыл дверь. 
- Подождём, - коротко бросил он, снова взгромождаясь на стол. На Таксона он принципиально не смотрел, вперившись в экран, по которому ползли титры фильма доперелицовочного времени. 
- Не веришь? - спросил Таксон. 
- Я не гадалка, - жёстко отрубил Петруз, - и в игры "верю - не верю" не играю. Моё кредо: трезвый расчёт, а не наитие. Иначе я давно бы сгнил в Северной Пустоши. 
Таксон промолчал, поднял кресло и сел. Возразить было нечего. Петруз был идейным борцом. И бескорыстным. Никогда он не приближался к руководству каких-либо партий, хотя попеременно и состоял в боевиках почти всех оппозиционеров. Детство своё он встретил на баррикадах новодемократов, когда одряхлевшая клика республиканцев попыталась свергнуть Президента и восстановить свой режим. Тогда новодемократы победили, хоть и вышли с голыми руками против танков. Юность он провёл уже на баррикадах соцнародников. Они тоже вышли с голыми руками против танков, но потерпели поражение, потому что танки новодемократической власти уже стреляли. Когда к власти всё же пришли соцнародники, он ушёл к постреспубликанцам, затем, при очередной смене правительства, - к демосоциалистам. Всю свою жизнь Петруз находился в оппозиции. Он по-прежнему свято верил в лозунги о счастье, свободе, равенстве, благоденствии и процветании, но теперь к обещаниям этих свобод оппозиционными партиями, рвущимися к власти, уже относился скептически и брал в руки оружие не ЗА тех, кто пробивал себе дорогу наверх, а ПРОТИВ стоящих у руля государства. Раз десять он оказывался за решёткой, как антигосударственный элемент, и столько же раз выходил на свободу как герой сопротивления очередному свергнутому деспотическому режиму. Петруз словно олицетворял собой антипода Президента, который приветствовал любую новую власть, твердя, что это хорошо, что именно так демократия ширится и процветает, что именно такими путями и должна идти Перелицовка общества, и что именно так он её и намечал, и что это есть благо. И всё же, лет пять назад, поняв, что, каждый раз, уходя в подполье или поднимаясь на баррикады, он является лишь пешкой в грязных политических игрищах, Петруз покинул Столицу, уехал в провинцию, осел в губернском городе Бассграде, где организовал свою группу боевиков. Разуверившись в чистоте помыслов очередных претендентов на престольную власть и придя к неутешительному выводу, что сменой правительства святых истин не достигнешь, он занялся установлением справедливости, как сам её понимал, снизу. "Свинью нельзя научить вытирать рыло салфеткой после еды, горько сказал он как-то Таксону, - но чистить свинарник просто необходимо". И он занялся чисткой. Искушённый в политике, он пришёл к выводу, что изменить человека к лучшему можно только воспитанием нового поколения на святых истинах, но, не видя силы, способной на это - слишком уж низменными устремлениями руководствовались все партии, рвущиеся к власти, - Петруз обратился к откровенному экстремизму. Прекрасно сознавая, что не в его силах изменить мораль общества, он занялся единственным делом, которое умел, определив себя на роль биологического санитара в экологической нише человека. Чистку общественного дна от отребья общества - карманников, сутенёров, торговцев наркотиками, рэкетиров - он вёл жёстко и беспощадно. Вот уже пять лет существовала его группа под прикрытием пункта кабельного телевидения и, благодаря чёткой организации акций, железной дисциплине, до сих пор не вызывала подозрений в центурии, хотя поиски "чистильщиков", как называли группу в городе, велись весьма интенсивно. Досаждала она мафиозным образованьям как преступного мира, так и власть предержащим. Просто костью в горле стояла. 
Телефон зазвонил через полчаса. Таксон протянул было руку к трубке, но Петруз жестом остановил его. Встал со стола, неторопливо подошёл к телефону, переждал несколько звонков и только затем снял трубку. Таксон предусмотрительно убрал звук на мониторе. 
- Петруз? - спросили по телефону. 
- Да, - спокойно ответил тот и включил селектор, чтобы и Таксон слышал разговор. 
- Вочек говорит. Что ж это ты, милый, моих людей так принимаешь? 
- Это каких людей? 
- Шибздика из себя не строй! - гаркнул в трубку Вочек. - Приходил к тебе сегодня центур? 
- Приходил. Но на нём не было написано, что он твой человечек. 
- Но он тебе, милый, это сказал? 
- Сказал. Я тоже могу сказать, что я твой незаконнорождённый сын. 
- Гы, - послышалось из трубки. - Весёлый ты человек, Петруз. Но ведёшь себя нехорошо. Ай, нехорошо, милый... 
- Почему нехорошо? Наш с тобой день - послезавтра. И если бы сегодня от тебя пришёл человек, которого я знаю, то поступил бы так же. 
- Смотрю, ты моим людям не доверяешь? 
- У меня договор с тобой, а не с твоими людьми. И я не хочу, заплатив мзду сегодня, платить её ещё раз послезавтра. 
- Гы-гы! - довольно хохотнул Вочек. - С каждым разом, милый, ты мне всё больше нравишься... 
В трубке послышались гудки отбоя. 
- Жаба, - спокойно констатировал Петруз. 
Глава третья 
Статс-лейнант Геннад не любил своего непосредственного начальника. Гросс-каптейн Дислав держал подчинённых на расстоянии, попыток сблизиться не предпринимал даже по работе, всегда был сух, корректен, требователен, действия своих сотрудников предвидел на три шага вперед. Удивительно, но своего превосходства при этом никогда не выказывал. Было в гросс-каптейне что-то от бесстрастной машины, поэтому за его спиной никто не злословил, но и любовью он не пользовался. Безмерная эрудиция, которую он никогда не выставлял напоказ, но которая исподволь непременно проявлялась при обсуждении дел, подавляла. И, хотя он всегда давал лишь общие указания, чувствовалось, что видит он гораздо дальше, а своими рекомендациями только ориентирует сотрудников в нужном направлении, уже известном ему до конца пути. Поэтому, когда он появлялся в кабинете статс-лейнанта, подсознательное понимание превосходства интеллекта гросс-каптейна над его собственным полностью выбивало Геннада из колеи, хотя среди оперативников он слыл одним из лучших. 
На этот раз появление гросс-каптейна Геннад почувствовал за мгновение до того, как открылась дверь, и в проёме показалась сухопарая фигура начальника. Геннад поспешно вскочил, по-уставному дёрнув подбородком. Ладони у него вспотели. 
"Пять лет в Управлении, а перед ним - как новобранец", - сумбурно пронеслось в голове. Ещё на первом месяце работы к нему в кабинет для знакомства с новичком заглянул начальник Управления титул-генрал Васелс. "Что вы, право, - пожурил он Геннада, когда тот точно так же вскочил перед ним, - у нас здесь не казарма..." С тех пор у них с титул-генралом установились отечески-сыновьи отношения: Васелс изредка заходил в кабинет попить суррогата и послушать новые анекдоты, поставляемые подследственными. Даже раза три приглашал к себе домой. С начальником же отдела Диславлом такие отношения были немыслимы, хотя Геннад и понимал, что, останься он сейчас сидеть на месте, гросс-каптейн не сделал бы никакого замечания. И, тем не менее, словно пружина подбрасывала его со стула всякий раз, когда появлялся непосредственный начальник. Ситуация, в которой он может просто поднять голову от документов и кивнуть входящему гросс-каптейну, представлялась Геннаду несуразной до абсурда. 
- День славный, статс-лейнант, - поздоровался Диславл. Взгляд его зимних голубых глаз, казалось, спокойно проникал в сознание Геннада. Возникало неприятное чувство, что этот человек знает о нём всё: его достоинства и недостатки, промахи и удачи, - но при этом не проявляет ни симпатии, ни антипатии. 
- Славный день, - эхом отозвался Геннад. Почему-то, только здороваясь с гросс-каптейном, он невольно отмечал нелепость укоренившегося древнего приветствия. При встречах с Диславлом настроение у Геннада становилось пасмурным. 
- Садитесь, статс-лейнант, - предложил гросс-каптейн, устраиваясь на стуле напротив. - Чем сейчас занимаетесь? 
- Делом шоу-бизнеса Рениты. 
Геннад мог поклясться, что гросс-каптейн Диславл знает не только на каком этапе расследования он сейчас находится, но и какую страницу и строчку дела перечитывал минуту назад. Ощущая себя полным болваном, Геннад стал сбивчиво докладывать ход следствия. 
- Понятно, - оборвал его где-то посередине Диславл. - Вы хорошо поработали и, как понимаю, близки к завершению дела. К сожалению, вынужден отстранить вас от следствия. 
Он положил на стол тоненькую папочку. 
- Займитесь этим человеком. Вы должны мне его найти. 
Он снова заглянул в глаза Геннаду, и опять сознание статс-лейнанта обдало морозом славного зимнего дня. 
- Только найти, - уточнил Диславл, вставая. И уже от двери сказал: 
- Дело Рениты передайте лейнанту Лексу. Свою группу тоже. 
И вышел. 
Геннад запоздало вскочил и чертыхнулся. Этого можно было уже не делать - дверь за Диславлом закрылась. Чтобы привести в порядок мысли, Геннад прошёлся по кабинету, вскипятил суррогату, хлебнул. В сейфе стояла фляжка очищенного денатурата, но приложиться к ней не рискнул - рабочий день только начинался. Геннад допил суррогат, затем, косясь на папку, собрал бумаги дела Рениты и отнёс их в кабинет лейнанта Лекса. 
Вернувшись, решительно сел за стол и пододвинул к себе папку. На ней стояло личное клише гросс-каптейна - значит, дело чисто конфиденциальное и о нём не имел права знать никто, в том числе и титул-генрал. Что ж, не впервой. Приходилось Геннаду заниматься "конфидентками", как их называли в Управлении, Диславла, но удовлетворения ему, как оперативному работнику, они не приносили. Такие дела заставляли статс-лейнанта чувствовать себя мальчиком на побегушках, собирающим отрывочную, зачастую не связанную между собой информацию, в аналитическую обработку которой его уже не посвящали. 
В папке находились три листка, фотография судмедэкспертизы какого-то мертвеца и флюоритовая пластинка с отпечатками пальцев. Пластинка вызвала у Геннада лёгкое недоумение - такими пользовались лет сорок назад. Он отложил фотографию и пластинку в сторону и стал знакомиться со стандартным бланком описания личности. 
"Имя - Таксон (предположительно). Год рождения - ? Место рождения - ? (Графы же о национальности, образовании, местах работы, родителях, семейном положении вообще были девственно чисты.) 
Приметы: рост - средний (12,4 дланей). Худощав. Лицо овальное, нос прямой, глаза серые, волосы густые, тёмные. Особых примет нет. Фотография прилагается". 
И всё. 
Геннад взял фотографию и тупо уставился на изображение мертвеца. Вот оно - овальное лицо, прямой нос, тёмные волосы. Глаза, правда, закрыты. И дырка посреди лба. Ничего себе - особых примет нет! 
На всякий случай потряс оставшиеся два листка, но другого снимка оттуда не выпало, и тогда он стал их просматривать. Это был двухстраничный отчёт о происшествии. После стандартной "шапки" отчёта, уведомляющей, что он составлен региональным отделом по борьбе с организованной преступностью губернского города Бессграда, сообщалось, что "34-го дня летней гекатоды сего года (почти полгода назад, отметил Геннад) на поезд, следовавший по маршруту Тёплые Воды - Столица, на перегоне Антракс - Соляные Столбы совершено нападение банды анархо-фундаменталистов Чёрного Аристократа. Состав разграблен, среди пассажиров имеются раненые (36 человек) и убитые (8 человек). Пострадавшие доставлены в окружную лечебницу города Бассграда. Искомое лицо обнаружено среди убитых (фотография высылается). К сожалению, труп отправить в Столицу не представляется возможным, поскольку он исчез из морга при весьма странных обстоятельствах. По сообщению дежурных патологоанатома и санитара, в ночь с 37-го по 38-ое летней гекатоды покойник самостоятельно вышел из ледника и, не обращая ни на кого внимания, направился к выходу. На требования санитара остановиться и вернуться на место реагировал бегством. Заключённые под стражу дежурные работники морга при форсированном допросе своих ранних показаний не изменили. Следствие по обнаружению трупа или его следов результатов не дало". 
"Весёленькое дельце!" - подумал Геннад. Кого-кого, а покойников, тем более, ходячих, ему разыскивать не приходилось. Он представил себе ситуацию: выходящего из ледника покойника с дыркой во лбу, и истерический крик санитара: "Стой! Ты куда?! А ну ляг на место!" - и усмехнулся. "Реагировал бегством" - это хорошо сказано. Он ещё раз перечитал отчёт и поморщился. Исполнительность провинциальных центурий при запросе из Управления порой доходила до идиотизма. Это же надо - форсированный допрос свидетелей!, после которого существует лишь два пути. Либо в инвалиды, либо в морг, но уже в качестве клиентов. Такой допрос не могла оправдать даже версия о том, что предполагаемые преступники пропустили труп через мясорубку, а фаршем начиняли пирожки - к сожалению, случаи каннибализма и некрофагии в провинции не были редкостью. 
Уцепиться в отчёте было не за что, поэтому Геннад обратился к единственной ниточке: ориентировке Управления на розыск. Он прикинул число, каким могла быть отправлена ориентировка - где-то после 34-го, но не позже 44-го летней гекатоды (неопознанные трупы содержатся в морге не более 10 дней), - и ввёл запрос в компьютер. Ориентировка оказалась разосланной 37-го числа квадруплексом в четыре города: Крейдяное, Пограничье, Бассград и Станполь. Текст её ничем не отличался от ориентировки в личном деле разыскиваемого, за исключением указания предположительного имени. Зато снимок прилагался другой: моложавый человек лет тридцати пяти, на этот раз без дырки в голове, в старомодном пиджаке и при галстуке. С тем же эффектом он мог сняться в латах и кирасе - они смотрелись бы не менее архаично. 
Геннад ввёл запрос на идентификацию фотографии, однако в банке данных этой информации не оказалось. Тогда без всякой надежды на успех он ввёл запрос на имя Таксон и минут через десять к своему удивлению увидел высветившуюся на дисплее первую страницу досье. Запрошенный Таксон родился в 51-ом году Республиканства, был учёным-физиком, принимал активное участие в политической жизни начала Перелицовки (тогда на него и завели досье в Управлении), но затем, разочаровавшись в своих попытках переустроить мир, вернулся в науку. Здесь его успехи оказались более значительными. Его работа "Теоретическое обоснование прозрачности кристаллических диамагнетиков" вошла в основы современной физики. Судя по отсутствию штампа о смерти в досье, отец теории прозрачности (сдачу зачёта по курсу которой в колледже Геннад вспомнил с содроганием) находился в полном здравии, хотя ему и перевалило за восемьдесят лет. 
Конечно, лейб-физик, удостоенный столь высокого звания гонорис кауза, не имел никакого отношения к разыскиваемому, но других Таксонов в банке данных системы не оказалось, да и это досье, судя по времени поиска, компьютер извлёк из архива. По инерции Геннад запросил фотографию лейб-физика... И замер в изумлении. С экрана на него высветилось лицо моложавого человека в пиджаке и галстуке, объявленного в ориентировке на розыск. Первой мыслью Геннада после испытанного шока была мысль о сбое в системе. Но повторное сличение фотографий из досье и ориентировки отвергло версию об ошибке, в то же время подтвердив идентичность снимков. Видно, фотографию на ориентировку взяли из досье. 
Известие о том, что гоняться придётся не только за покойником с дыркой во лбу, но и за пришельцем из прошлого, окончательно пришибло Геннада. Ну и ребус задал ему гросс-каптейн! Он нашёл в досье адрес лейб-физика (где-то на окраине Столицы, на Околичной заставе) и вызвал по телефону центурию заставы. Оттуда его переправили в околоток, где Геннад и получил информацию о Таксоне. Околоточный, судя по голосу, развязный, самодовольный тип, хорошо знал лейб-физика. Он говорил исключительно на сленге и, похоже, не имел представления о нормальном человеческом языке. По его словам, Таксон был выжившим из ... стариком, которому всё по ..., поэтому и околоточному на него ... . Оказывается, этот старый ... положил ... на переоформление своего допуска на привилегии, и околоточный, как последний ... , должен был ... за стариком, чтобы ... заявление на переоформление. Скорее бы этот ... уже ... , чтобы свет белый без него ... стал. Геннад корректно поинтересовался, есть ли фотография на новом допуске, и, получив утвердительный ответ, приказал, что если ... (то есть, околоточный) и мать его хотят по-прежнему, чтобы он ... околоточным, то этот снимок должен через полчаса ... в Управлении и ... на столе в его, Геннада, кабинете. Иначе ... (околоточному), тот самый свет белый ... с овчинку ... и матери его. 
Такой приказ оказал действие. Уже через треть часа запыхавшийся нарочный доставил Геннаду фотографию лысого старика с ехидным прищуром маленьких глаз и сложенными в брезгливую улыбку губами. Несмотря на последнее, старик вызывал симпатию. 
"Мат и диамат всегда были движущей силой нашего общества", усмехнулся про себя Геннад, оценивая скорость, с которой нарочный мчался на мотоциклете с дальней заставы. Он подписал нарочному пропуск и снова посмотрел на снимок. Сходство с разыскиваемым было несомненным, несмотря на разницу в возрасте. 
"Живчик", - отметил Геннад с завистью и подумал, что если ему сподобится дожить до таких преклонных лет, вряд ли он сумеет сохранить столь ироническое отношение к жизни и ясность мысли, которые читались на лице старика. 
Не успел нарочный закрыть за собой дверь, как она снова распахнулась, и в кабинет вошла секретарша Диславла. Сухопарая жердь с зацементированным косметикой лицом вымершей болотной цапли. "Циркуль Диславла" - называли её за глаза в Управлении. Что поделаешь, если симпатичные женщины любой работе предпочитали жизнь вольных кобылок. 
- Вам командировка, - голосом, полным презрения ко всем мужчинам мира, отчеканила она. - Распишитесь. 
Буквально с первых дней своей работы общение с секретаршей Диславла приучило Геннада бесстрастно принимать от неё любые бумаги. Ибо стоило задать вопрос или хотя бы выразить удивление на лице, как секретарша язвительно начинала проходиться по служебной квалификации сотрудников мужского пола. А связать работу сотрудника с природой ему данным естеством обиженная жизнью женщина умела виртуозно. Поэтому Геннад молча, с каменным лицом, расписался в получении и, только когда "Циркуль Диславла" вышла, посмотрел командировку. 
"Без меня меня женили", - подумал он, прочитав, что ехать придётся в Бассград. К командировке была подколота броня на поезд в люкс-вагон. Геннад посмотрел на время: поезд отходил через два часа. Диславл как всегда шёл впереди него шагов на пять, но на этот раз уж очень спешил. 
Работа оперативника приучила Геннада к готовности выехать в любую точку страны хоть сию минуту в чём есть, а поскольку до вокзала было всего четверть часа ходьбы, он решил ещё поработать. Несмотря ни на что, свою работу Геннад любил, жил ею, и в сборе информации отличался особой скрупулёзностью, не оставляя без внимания мельчайшие детали. Как правило, именно дотошность зачастую приводила его к успеху. 
Он снова запросил досье Таксона, и снова пришлось ждать ответа минут десять. Но на этот раз вместо первого листа досье на экране зажглись строчки: "Информация особо секретна. Введите код Вашего допуска". 
В полном ошеломлении Геннад машинально достал из кармана личную карточку, вставил в дисковод... но на "ввод" так и не нажал. Он понял, что второй раз досье Таксона ему не прочитать. Его допуск окажется недостаточным. Однозначно. Не хотел Диславл, чтобы Геннад знал о существовании лейб-физика. В общем, это тоже информация... Только почему гросс-каптейн не засекретил досье раньше? 
Вводить код своего допуска означало оставить свой запрос в памяти компьютера и дать понять Диславлу, что ему известна эта ниточка. Поэтому Геннад отменил команду и снова вызвал на дисплей текст квадруплекса на розыск. Четыре города: два губернских - Бассград и Станполь, и два поместных - Крейдяное и Пограничье. А вот над их выбором стоило поразмышлять. Геннад сменил на экране текст квадруплекса на карту страны. Так, любопытно. Между Столицей, Станполем и Бассградом почти равные отрезки пути, верст по двести. И от Бассграда до Крейдяного и Пограничья всего ничего - верст, этак, пятнадцать-двадцать. Чем же интересны эти два мелких поместных городка, если в квадруплексе им отдается предпочтение многим губернским? Тем, что они почти на кордоне с Соединёнными Федерациями? 
Повинуясь смутной догадке, Геннад запросил карту железных дорог и всё понял. Попасть в столицу из Пограничья и Крейдяного можно было по двум веткам, которые сходились в Бассграде и далее шли через Станполь. А вот из Крейдяного в Пограничье попасть по железной дороге было нельзя. 
- Такие наши пироги... - задумчиво протянул Геннад. Нападение на поезд Теплые Воды - Столица произошло тридцать четвёртого числа, а ориентировка на розыск была разослана тридцать седьмого. Итого - трое суток. Предельный срок выхода агента на связь. Выходит, ждал гросс-каптейн три дня, а затем... Неприятно засосало под ложечкой. Получалось, что гросс-каптейн Диславл ждал человека из-за... Но, насколько известно Геннаду, к делам контрразведки гросс-каптейн не имеет никакого отношения. Значит, сам Диславл... Нет, ну это уже полная чепуха! 
Геннад вскипятил ещё суррогату и, прихлёбывая из кружки, вывел на экран укрупнённую карту Бассградской губернии. Да, удобное место для перехода. Между Крейдяным и Пограничьем расстилался смешанный лес, а по кордону с Соединёнными Федерациями шла заболоченная старица реки Жеребец. 
"Когда-то эта местность называлась Краем тысячи озёр, - вспомнил Геннад. - Было время. А мы всё загадили". 
Он снова посмотрел на часы. До отхода поезда оставалось чуть более часа. 
"Ладно, - решил он, - эту линию мы оставим для размышления в поезде". 
Он просмотрел материалы дела ещё раз, повертел в руках флюоритовую пластинку с отпечатками пальцев. 
"А вот тобой я ещё не интересовался", - подумал он. Судя по времени, когда такие пластинки перестали выпускать, отпечатки пальцев принадлежали лейб-физику. Спрашивается, зачем тогда Диславл приобщил её к делу, если доступ к досье закрыл? 
Геннад набрал номер своей группы, спросил, на месте ли Стасо, и вызвал его к себе. Стасо явился через минуту, держа под мышкой объёмистую папку - видимо думал, что шеф вызывает его для отчёта. 
- День славный! - гаркнул с порога старший агент Стасо, явно ёрничая над уставом, и шлёпнулся на стул напротив начальника. 
- Славный... - буркнул Геннад и жестом остановил Стасо, начавшего развязывать тесёмки папки. 
- Я уже не занимаюсь делом Рениты. С завтрашнего дня вы все переходите в распоряжение лейнанта Лекса. 
Геннад сделал вид, что не замечает недоумённых глаз старшего агента. 
- А сегодня, не в службу, а в дружбу, сделай мне одно одолжение. Сними-ка "пальчики" одного старика - лейб-физика Таксона, а завтра перешли мне в Бассградскую центурию. Только смотри, чтобы он ничего не заподозрил. Таксон - персона с привилегиями, и скандал нам не нужен. Адрес: Околичная застава, третья линия, дом двадцать шесть дробь два. 
Стасо заёрзал. 
- И как же я это сделаю? 
"Да уж, - подумал Геннад, - чему-чему, а этому оперативников не учат. Следить, морды бить, стрелять - это да. Здесь школа на высоте. А если "пальчики" снимать, так только после того, как их сломают". 
- Возьми из середины стопки бланк Института общественного мнения, спокойно стал наставлять Геннад, - ну, скажем, анкету "Что Вы думаете о Президенте?" Аккуратно, чтобы не было подтёков, распыли на нём с обеих сторон тактильный раствор и положи в папочку поверх бланков. И, под видом сотрудника института, дуй к старику. Смотри, сам бери бланк только сверху, чтобы не залапать "пальчиков" Таксона. 
- Па-анятно! - расплылся в улыбке Стасо. - Всё? 
Он встал со стула. 
- Да, - сказал Геннад. - Только учти, дело "конфидентское", и знать о "пальчиках" должны только мы двое. 
- Па-анятно! - смыл с лица улыбку старший агент. - Уже бегу. 
И выскочил в коридор. 
- Вот и хорошо, что понятно, - тихо проговорил Геннад и в очередной раз бросил взгляд на часы. Пора и ему было собираться. И тут, наконец, догадка, зачем Диславл засекретил досье, осенила его. Уж о чём-чём, а о скрупулёзной дотошности Геннада гросс-каптейн знал как никто. И если он не оставит своего запроса о Таксоне в памяти компьютера, Диславл поймёт, что о лейб-физике Геннаду известно. 
Он снова запросил информацию на Таксона, по требованию компьютера ввёл шифр своего допуска и, получив, как и ожидал, ответ о его недостаточности, с довольной улыбкой отключил компьютер. Наконец-то он хоть в чём-то перехитрил начальника. 
На поезд уже нужно было бежать, поэтому Геннад поспешно сунул в карман фотографию покойника и флюоритовую пластинку, дело запер в сейф и покинул кабинет. И только сдавая на проходной ключи, он подумал: а почему Диславл ещё раньше, скажем, полгода назад, не засекретил досье Таксона? В забывчивость гросс-каптейна почему-то не верилось. 
Глава четвёртая 
В 7.30 в крови появился впрыснутый инсулин, и кривая содержания сахара медленно заскользила вниз, постепенно наливаясь синевой. В 7.41, когда её цвет достиг глубокого ультрамарина, кривая резко бросилась вверх в оранжево-красную область, подстёгнутая инъекцией глюкозы. Диабетом наградил Меркстейна прапрадед с материнской стороны. 
Серый мглистый цвет - цвет глубокой городской осени. Унылый, монотонный, тоскливый. Липким туманом он окончательно размыл и без того блеклые краски Бассграда, до полпрозрачности растворил в себе ветхие, с осыпавшейся штукатуркой, дома, покрыл улицы слякотью, превратил людей в бесформенные привидения. 
Барахолка производила на Таксона угнетающее впечатление. В той памяти, которая сохранилась у него, рынок выглядел совсем по-другому. Поэтому сейчас казалось, что он попал на городскую свалку: изношенные, почти до полной ветхости, одежда и обувь, обмылки, использованные лезвия, тупые ножницы, ржавые иглы, гнилые нитки, как ни странно, пользовались спросом. Практически полностью развалившаяся промышленность страны не могла предложить потребителю никакого товара, и в ход шли заплесневелые вещи Золотого Века. Особым спросом пользовались радиодетали, части электродвигателей, не раз и не два восстановленные холодильные компрессоры, телевизионные трубки, лампочки. Технический прогресс умирал мучительно, и люди, помнившие его блага, цеплялись за его остатки, продлевая агонию. Другого пути они не видели. И не хотели. 
Таксон неторопливо прошёлся между рядами, стараясь не смотреть на серые угрюмые лица продавцов. Взгляд в глаза они принимали за заинтересованность и начинали назойливо расхваливать свой товар. И отвязаться от них стоило больших трудов. Куски линялой материи, закристаллизовавшийся до мутной хрупкости хрусталь, сточенные до ширины шила ножи, обрывки проводов в самодельной оплётке из ветоши... Торговали, кто чем мог. Продавали, перепродавали, меняли. 
У северного края барахолки, на пятачке между рядами, группа парней азартно резалась на ящике в три карты. Ажиотаж создавался ради зевак авось кто-нибудь соблазнится лёгким выигрышем и рискнёт поставить на карту. Среди зевак уже крутились Костан и Андрик. Чуть в стороне, делая вид, что приценивается к разнокалиберному набору фаянсовых тарелок со съеденной местами эмалью, стоял Сашан. А за последним рядом прилавков на обочине дороги расплывался в тумане дизель-пикап. Отсюда Никифра, сидевшего в водительском кресле, видно не было, но Таксон легко представил, как он нервно перебрасывает на губах из угла в угол рта не зажжённую папиросу. 
Таксон настроился и безошибочно определил всех участников игры. Разыгрывающий, ловко тасующий три карты и бойко зазывающий сыграть с ним, четверо прикрывающих, попеременно выигрывающих крупные суммы и изображающих восторг дремучей деревенщины от свалившегося счастья, неприметный курьер для передачи денег облапошенного клиента банкиру. А вот и сам банкир поодаль, у соседнего ряда. Пухлый, розовощёкий, гладко выбритый, с независимым видом, будто ничего его не касается, попыхивающий курительной трубкой. Ну-ну... Ого! А вот это уже новость. Телохранитель при банкире. Рыжий, горбатый здоровяк со сломанным носом. Впрочем, расплющенный в лепёшку нос мог оказаться и мутационным дефектом. Как и горб. Здорово, однако, напугали кидал "чистильщики" Петруза, если они выходят на промысел с телохранителями! 
Таксон подошёл к играющим, постоял, посмотрел. Затем, словно в нерешительности, почесал затылок и увидел, как за лицевым стеклом пикапа вспыхнул огонёк папиросы. 
- А, была не была! - воскликнул Костан и достал деньги. 
Прикрывающие засуетились, сгрудившись вокруг ящика, курьер занял позицию позади разыгрывающего, приготовившись к приёму купюр. 
Таксон сделал вид, что так и не решился, отвернулся и побрёл вдоль рядов в сторону банкира. Он продолжал смотреть на прилавки, но боковым зрением отметил, что банкир стал к играющим спиной, а телохранитель придвинулся к нему и глубоко засунул руки в карманы. 
Сзади послышался возмущённый возглас проигравшего Костана, и тогда Таксон выхватил из-за пазухи пистолет и выстрелил телохранителю прямо в лицо. И почти в унисон затявкали за спиной пистолеты Костана и Андрика. 
Барахолка дрогнула; покупатели и продавцы молча бросились врассыпную. К перестрелкам в городе привыкли, на крик могли выстрелить, и попасть под шальную пулю никто не желал. 
Трубка выпала у банкира изо рта, он присел от испуга, хотел было рвануть с места, но вместо этого плашмя рухнул в грязь, споткнувшись о выставленную ногу Таксона. 
- Не брыкайся, парень, пристрелю! - пообещал Таксон. 
Вдвоём с подоспевшим Сашаном они подхватили банкира, зашвырнули, как куль, в подъехавший пикап и вскочили сами. 
- Все? - спокойно спросил Петруз, сидевший впереди рядом с Никифром. - Жми. 
И Никифр выжал. Пикап крутнулся на пятачке, раздавив ящик и проехав по трупам, опрокинул прилавок, выскочил на дорогу и сразу же свернул в переулок. 
И тут Таксон остро, всем телом, ощутил опасность. 
- Пулемёт! - гаркнул он, выхватывая его из рук Технаря. 
Раздумывать было некогда, он стволом вышиб боковое стекло, и мортирный пулемёт трижды рявкнул в туман. Взрывы вышибли из спрятанного в тумане дома стёкла; щепа оконных рам, куски кирпича и кровавые ошмётки полетели на мостовую. 
- Не-ус-пе-ва-ю!.. - прошипел Таксон сквозь стиснутые зубы, разворачивая пулемёт. 
Из подворотни выскочил центур и полоснул по машине из автомата. С визгом треснуло лобовое стекло. 
- Оп! - глотнул воздух Петруз. 
Мортира рявкнула ещё раз и смела центура. Был он, и нет его. Только отброшенный взрывом автомат затарахтел по разбитому асфальту. 
- Куда? - обеспокоено спросил Таксон. 
- В плечо, - глухо ответил Петруз, зажимая рану. Левая рука, неестественно вывернувшись, свесилась между сиденьями. 
- Д'авай п'еревяжу, - предложил Андрик. 
- Потом, - скривился Петруз. - Сворачивай на свалку! - приказал он Никифру. 
- Так наши ждут в Волчьем овраге... 
- С такими отметинами ты хочешь гнать через весь город?! - взорвался Петруз, кивая на дырки в лобовом стекле. - На свалку, я сказал! И скорость сбрось, не привлекай внимания. 
- Нашим сообщить? - спросил Технарь. 
- Передай, что мы перешли на вариант два. 
Технарь достал из кармана радиотелефон. 
- Да? - почти мгновенно откликнулся на вызов Жолис. 
- Привет, гунявый! 
- От сморчка слышу! 
Технарь деланно расхохотался. 
- Слышь, мне тут два пузыря сивухи подкинули. Подгребай вечерком, раздавим. 
Жолис некоторое время молчал, осмысливая сообщение. "Два пузыря" второй вариант, "подгребай вечерком" - выезжай сейчас. 
- Ну, ладно. Ты кого хочешь уговоришь. Кобылки будут? 
- А это, дорогуша, уж ты обеспечь. А то всё я да я. 
- Чёрт с тобой. Замётано. 
Технарь отключил радиотелефон. 
- Говоришь много, - недовольно пробурчал Петруз. - Засекут. 
- Авось, - отмахнулся Технарь. 
- Я тебе дам - "авось"! - взбеленился Петруз. - Пять минут после акции - сейчас всё пеленгуют! 
На этот раз Технарь промолчал. 
- Останови здесь, - распорядился Петруз. - Технарь, Андрик, Сашан, Костан - на выход! За углом остановка паробуса. 
Технарь стал поспешно засовывать пулемёт в чехол. 
- Мортиру оставь! 
- Да я её... Тут же до базы два шага... 
- Оставь, я сказал! - рубанул Петруз. 
- Утопишь ведь... - убитым голосом простонал Технарь. Он аккуратно опустил пулемёт на соседнее сидение и погладил ствол, прощаясь. Оружие он любил, холил и лелеял и после каждой акции расставался с ним с болью. 
- Оружие всем сдать, - приказал Петруз. - На базе одежду сжечь. Сашан, проследишь. 
Пистолеты полетели на то же сидение. Пока они выходили, Андрик на мгновение задержался и защёлкнул наручники на руках забившегося в угол банкира кидал. 
Никифр кратчайшим путём вывел пикап за город, свернул на просёлок, и машина, переваливаясь на ухабах, скатилась в котлован старой заброшенной свалки. Горы сопревшего мусора высились справа и слева, а впереди булькало тошнотворными испарениями зелёное озеро химического отстойника. 
- Здесь и поговорим, - сказал Петруз, развернувшись с креслом в салон, когда Никифр заглушил двигатель. - Минут пятнадцать у нас есть. 
Банкир заёрзал в углу, поняв, что это относится к нему. 
- Давай, куртку помогу снять, - предложил Таксон. 
Пока он перевязывал Петруза, Никифр обыскал банкира. Капусту купюр он рассовал по своим карманам, всякую мелочь: ключи, ручку, расчёску, кисет с табаком, зажигалку - сложил на сиденье, а удостоверение, внимательно рассмотрев, протянул Петрузу. 
- Ого! - развеселился Петруз. - Региональный отдел по борьбе с терроризмом и организованной преступностью. Серьёзно за нас взялись... Фу, ну и воняет же здесь, - он покосился на разбитое стекло. 
- Это от него, - хмыкнул Никифр, поднимая за ворот банкира и усаживая в кресло. 
- Кость задета? - спросил Петруз Таксона. 
- Ключица. 
- Плохо, - спокойно констатировал Петруз, будто это касалось не его. Он протянул здоровую руку и взял пистолет. 
- Слушай, инспектор, - сказал он банкиру, поигрывая оружием, - на барахолке были твои люди, или...? 
Инспектор молчал, пустым взглядом смотря перед собой в никуда. Уж кто-кто, а он знал свою участь. 
- Отвечай! - Никифр хлестнул его ладонью по лицу. 
- Не надо, - остановил жестом Петруз. - Он всё понимает. 
- Моим был телохранитель, - разлепил губы инспектор. - Остальные настоящие кидалы из гильдии Хромоножки. 
- Срослись... - брезгливо поморщился Петруз. - Тебе, инспектору, не противно? Ведь это ты, по всем законам, должен был их брать, а не я стрелять. 
Инспектор равнодушно пожал плечами. 
- Жизнь такая штука... - пробормотал он. 
- Ладно философию разводить! - досадливо отмахнулся Петруз. Животные тоже живут. А совесть - категория человеческая... 
- Почему сразу не пристрелили? - неожиданно спросил инспектор. 
- Потому, что мне нужен Вочек. Кто он? 
Инспектор молчал. 
- Так что, пусть он живёт? 
В груди инспектора что-то заклекотало. По посеревшим щекам потекли слёзы. 
- Это статс-советник Шаболис... 
- Спасибо, - сказал Петруз и выстрелил. 
Они выбрались из пикапа, и Никифр, разогнав машину, сбросил её в зелёное, лениво пузырящееся варево отстойника. Пикап канул в трясину, только пузыри пошли веселее. 
- Ну и вонища, - пробормотал Никифр. 
Таксон стащил с себя куртку и помог одеться Петрузу, чтобы скрыть бинты. Окровавленная куртка Петруза канула вместе с пикапом, оружием и трупом кидалы-инспектора. 
Поддерживая Петруза с двух сторон, Таксон и Никифр выбрались на трассу. Минуты через три подкатила малолитражка Жолиса с уродливым горбом газогенератора на багажнике. 
- Дай самогону, - прохрипел Петруз, забираясь на заднее сидение. Жолис достал бутылку. Петруз сделал несколько глотков, поморщился, протянул Таксону. 
- Не хочу, - мотнул головой Таксон. 
- Пей! Мы ездили на хутор специально за ним, понял? 
Таксон отхлебнул и передал бутылку Никифру. Тот с удовольствием опорожнил её и забросил в кусты. 
Петруз чертыхнулся. 
- А теперь сходи и подбери "вещдок"! - зло сказал он. - И быстро! Когда вас научишь нигде не оставлять свои "пальчики"... 
Недовольно скривившись, Никифр полез в кусты. Вернувшись, бросил бутылку на пол и взгромоздился на переднее сидение. 
- Дома хорошо вымоешь машину изнутри, - сказал Петруз Жолису. - Чтоб и духу свалки в ней не было! Поехали. 
Они сделали крюк по окружной дороге и въехали в город по разбитому шоссе из Станполя. Здесь их остановил центурский патруль. Машину обыскали и конфисковали заранее заготовленную канистру самогона. Пьяный Никифр попытался артачиться, но, когда ему пообещали выписать повестку в суд за самогоноварение, стушевался и, обиженно покашливая, замер на сидении. 
Но, стоило им отъехать от центурского поста, его покашливание перешло в смех, который все дружно подхватили. По понятной причине номер машины патруль не зарегистрировал. 
Жолис провёл машину к центру города, специально проехав мимо мэрии огромного двенадцатиэтажного здания из стекла и бетона, облицованного плитами розового мрамора. В начале Перелицовки, когда Слуг народа отсюда изгнали, газеты пестрели предложениями о передаче здания под больницу, лечебный центр, центр молодёжных клубов, лицей... Но как-то тихо все предложения канули в Лету, и на протяжении последующих пятидесяти лет здесь по-прежнему размещались управленческие структуры города. Правда, теперь они менялись просто-таки с неприличной быстротой. 
И потускневшая, изъеденная смогом мраморная громада продолжала незыблемой глыбой власти давить на город. 
- Что смотришь? - поймал на себе вопросительный взгляд Таксона Петруз. - План остаётся в силе... 
Тей сидел на лугу в кружке ребят, собравшихся вокруг воспитательницы Данисы, которая брала в руки то одну, то другую травинку и рассказывала детям о растениях. Запрокинув голову, Тей смотрел в пронзительно голубое небо, и оно представлялось ему огромной волшебной полусферой синевы, опрокинутой на изумрудный луг. А ласковое утреннее солнце - сказочным сияющим цветком. 
- А солнце пахнет медуницей! - внезапно выпалил он. 
Даниса засмеялась. 
- У тебя богатое воображение, Тей, - сказал она. - Когда подрастёшь, ты узнаешь, что на воображение огромное влияние оказывают ассоциативные связи. Сейчас пора цветения медуницы. Смотрите, ребята, вот этот жёлтенький невзрачный цветочек и есть медуница. Он маленький, неприметный, а солнце большое, яркое. Вот эта разница и вызвала у Тея ощущение, что именно солнце и источает запах, который сейчас висит над лугом. 
Тей обиженно отодвинулся за спины ребят и лёг на траву. Воспитательнице он не поверил. Он в и д е л , как солнце медленно расходящимися концентрическими кругами источает этот удивительный сияющий медовый запах. 
Даниса продолжала рассказ о цветах-медоносах, но Тей слушал невнимательно, потому что вновь отвлёкся. Оказалось, что если лечь ничком, и твои глаза окажутся вровень с землёй, то ты попадаешь в удивительный мир. Становишься маленьким-маленьким, травинки вырастают в деревья, образующие сумрачную чащу, а мелкие букашки превращаются в огромных чудовищ. И всё здесь необычно и непохоже на большой мир. 
Огромная капля росы сферической глыбой полированного хрусталя застыла на листе, а когда Тей чуть тронул дерево-травинку, она стремительно соскользнула на землю, где разбрызнулась на мелкие искрящиеся шарики. Из чащи вынырнул чёрный мураш, похожий на планетоидный вездеход, немного постоял перед глазами Тея, подрагивая усиками-антеннами, затем сорвался с места и скрылся между стволами диковинного леса. А потом на поляну ступила огромная мохнатая суставчатая лапа. Тей скосил глаза вверх и увидел, что таких лап восемь и принадлежат они большому мохнатому пауку. Паук стоял, смотрел на Тея семью грустными глазами и шевелил хелицерами. А затем поднял одну из лап и поставил её на нос Тея. 
Тей испуганно отпрянул и возвратился в большой мир. Мстя за испуг, он схватил щепку и придавил ногу паука. Неожиданно легко нога отделилась и задёргалась в траве, словно зажила собственной жизнью. 
"Вот тебе, вот тебе!" - затыкал щепкой в паука Тей. 
- Что ты делаешь?! - услышал он возмущённый голос Данисы. Воспитательница строго смотрела на него. 
Тей поднял голову и встретился с двадцатью парами глаз своих сверстников. 
- Бедный паучок... - тихо сказала одна девочка. 
И от этих слов, от глаз ребят, осуждающих и отторгающих, Тею стало страшно и одиноко. И он громко, во весь голос заревел. 
И тогда удивительный мир: мир небесного купола синевы, сияющий мир ласкового солнца, пахнущего медуницей, мир изумрудного росного луга рассыпался разноцветными стекляшками калейдоскопа... 
Таксон очнулся. Неожиданно для себя он задремал в кресле в аппаратной. "Откуда этот удивительный мир?" - подумал он. Чужой, непонятный сон из чужого детства... Детство своё Таксон провёл в Червлённой Дубраве и тоже любил наблюдать за букашками в траве на выгоне за селом. Но почва там песчаная, трава сухая, редкая, мураши рыжие, а пауки поджарые, тонконогие, с гладким блестящим хитином... И всегда Таксон был на выгоне один. 
Открылась дверь, и в аппаратную вошёл Петруз. Лицо его осунулось, посерело, глаза воспалённо блестели. 
- Отдохнул? - спросил он. - Молодец. Пошли. 
В деревянной пристройке в котельной собралась вся группа. Андрик разливал из безносого чайника горячий суррогат, а Жолис передавал кружки по кругу. 
- Будешь? - Жолис подвинулся на скамье, освобождая место Таксону, и поставил перед ним глиняную кружку. 
- Значит, так, - проговорил Петруз, усаживаясь во главе стола. - План немного меняется. Таксон, Андрик и Костан идут на квартиру Шаболиса-Вочека. Старший - Таксон. Время акции - полночь. После ликвидации Вочека по сигналу "тип-топ" Технарь и Жолис выпускают кассету ракет по мэрии. Корректировщик - Сашан. Прикрывающие - Тирас и Алико. Здесь на связи - я и Никифр. После акции Таксон и Андрик уходят на квартиру к Костану и ночуют там. Группа Жолиса устраивает вечеринку у него в гараже. Но вечеринку тихую - пьёте-то самогон. Обратят внимание - неплохое алиби. Нет - ещё лучше. Оставшиеся кассеты - взорвать. Технарь, тебе всё ясно? 
Технарь угрюмо кивнул. 
- Вопросы? 
Вопросов не было. Акцию обстрела мэрии разрабатывали давно, её детали тоже. 
- Так Вочек - это Шаболис... - протянул Сашан. - Городской шеф центурии, наша опора и защита... Вот, гад! В соседнем доме живёт. Здороваемся при встрече... 
Отец Сашана занимал видный пост в городском управлении Республиканства. И квартира, доставшаяся Сашану в наследство, располагалась в престижном центральном околотке. Из её окон открывался вид на площадь Свободы и мэрию. Удобное место для корректировщика. 
- Меня интересуют вопросы, - жёстко сказал Петруз. 
- Есть, - кивнул Сашан. - Может, ребятам после Шаболиса лучше переночевать у меня? Ближе, как-никак. 
- Нет. Во-первых, центральный околоток после акции оцепят. Все жители ночью либо утром пройдут проверку. А гостей заберут в центурию на допрос. Во-вторых, кто-нибудь из жильцов может видеть, как трое из подъезда Шаболиса пройдут в твой. Ещё вопросы? 
- Да чо там, - сказал Технарь. - Всё давно разжёвано. - Он поднял кружку. - Как говорится, за то, благодаря чему, мы несмотря ни на что! 
"Плохо", - подумал Таксон, глядя из подворотни, как два центура меняются на посту во дворе дома работников мэрии. У оставшегося к портупее был пристёгнут радиотелефон. Вызвать его могли в любую минуту. 
Вперёд нетерпеливо высунулся Андрик и поднял пистолет с глушителем. Таксон перехватил его руку и указал на одинокий светильник, освещавший лавочку и усевшегося на неё центура. Центур устроился на лавочке, похоже, надолго. 
- Мяу, - жалобно сказал Костан. 
Центур повернул голову в их сторону. 
- Мя-ау, - ещё жалобнее протянул Костан. Кошек и собак в городе давно съели, редкие экземпляры сохранились лишь у хозяев привилегированных домов. 
Центур встал. Хозяева за найденное животное платили хорошее вознаграждение. 
- Кис-кис! - сказал центур. 
Костан отозвался, но тут пискнула рация, и голос дежурного поинтересовался, как дела на посту. 
- Всё в порядке, - ответил центур, отключил рацию и снова позвал: Кис-кис-кис! 
С места он не сдвинулся. 
Тогда Костан тихонько мяукнул сквозь ладони. Даже у Таксона создалось впечатление, что кошка уходит. 
Центур немного постоял в нерешительности, а затем двинулся к подворотне. И только он перешагнул черту между светом и темнотой, как пистолет Андрика тихо покнул. 
Таксон едва успел подскочить к центуру и подхватить падающее тело. 
- Спешишь! - прошипел он Андрику, затаскивая тело за мусорный бак. 
С кодом замка в подъезде Таксон справился в два счёта, и они тенями скользнули внутрь. Единственная лампочка в подъезде горела на площадке второго этажа, и это было плохо. Именно на втором этаже жил Шаболис. Таксон приложил палец к губам и застыл, прислушиваясь к себе. 
Так, квартира направо - Шаболиса. Уже спит. Третья комната от входной двери. В прихожей в кресле штатный центурский телохранитель. Тоже спит. А вот в квартире напротив не спят. Играют в карты. Четверо. И готовы по любому подозрительному шуму из квартиры Шаболиса прийти на помощь. Вот почему и лампочка горит на площадке. И не служат эти четверо в центурии. Они работают на Вочека. 
Откуда у него это чутьё, Таксон не знал. Не было ничего такого до того, как Петруз нашёл его раненого в заброшенном доме, где группа хранила оружие. Впрочем, у Таксона к себе было много вопросов, на которые он не находил ответов. На амнезию после ранения в голову можно было списать отсутствие воспоминаний об огромном периоде жизни между падением Республиканства и сегодняшним днём, хотя этого промежутка хватило бы на целую человеческую жизнь, а ему, Таксону, было бы тогда за восемьдесят. Сюда же, с такой же большой натяжкой, можно было приложить и странные чужие сны. А вот что делать с его интуицией, видением в темноте, или вот с этим умением открывать любые замки? 
Замок на двери Шаболиса-Вочека был настроен на папиллярный узор его большого пальца. Но для Таксона хитроумный замок оказался проще обыкновенной щеколды. Он приложил ладонь к двери чуть выше зрачка фотоэлемента, "увидел" нужный контакт идентичности изображения, и тот, послушный его желанию, самопроизвольно замкнулся. Замок щёлкнул, и дверь открылась. 
Первым проскользнул в квартиру Андрик, и тотчас оттуда донёсся приглушенный всхлип телохранителя. Андрик видел в темноте не хуже Таксона. 
Пропустив вперед Костана, Таксон аккуратно прикрыл за собой дверь. 
- Дальше - стоп! - шёпотом приказал он Андрику. 
Посреди прихожей, в кресле, широко раскинув ноги и запрокинув голову с перерезанным горлом, сидел центур. Похоже, проснуться он не успел. А вот Вочека нужно было разбудить. 
Перешагнув через ноги трупа, Таксон прошёл в спальню и включил свет. Шаболис-Вочек лежал на огромной двуспальной кровати, храпел во сне и, похоже, был мертвецки пьян. 
Костан обошёл кровать, отшвырнул ногой стоящий у изголовья столик на колёсиках. На пол полетели хрустальные фужеры, полупустые бутылки. Перебивая застоявшийся дух перегара, по комнате поплыл запах дорогого, давно исчезнувшего для простых смертных коньяка. 
"Некстати", - подумал Таксон, уловив, как в соседней квартире прекратили игру в карты и стали прислушиваться к шуму в квартире патрона. 
Костан извлёк из-под подушки пистолет, а затем поднял уцелевшую бутылку и стал лить из неё на лицо статс-советника. Шаболис замычал, заворочался и, отмахиваясь от струи, сел на постели. 
- Пора трезветь, - брезгливо обронил Костан. 
Статс-советник открыл глаза и отрезвел. При виде пистолета в руках Таксона глаза его выпучились, руки зашарили по одеялу. 
Костан хмыкнул, вынул из конфискованного пистолета обойму. 
- На! - Он бросил пистолет на одеяло. - Ты ведь его ищешь? 
Статс-советник застыл, со страхом смотря на лежащее у него на коленях оружие. 
Костан подошёл к серванту, открыл дверцу и присвистнул. На нижней полке неряшливой горой лежали пачки денег. Сразу видно, что хозяин счёта им не вёл. 
- Ты посмотри, насколько он уверен в себе, - презрительно хохотнул Костан. - Даже сейфа не установил. 
Он стал сгребать деньги в пластиковый мешок. 
Так и не решившись притронуться к пистолету на коленях, статс-советник поднял глаза на Таксона. 
- Может, договоримся? - хрипло выдавил он. По его лицу пошли багровые разводы жестокого похмелья. 
- С кем? - бесцветно спросил Таксон. - Со статс-советником Шаболисом или Мастером Цеха Вочеком? С Вочеком, милый, у нас разговор один... 
Он выразительно повёл стволом пистолета. 
И тут неожиданно для Таксона треснул выстрел и статс-советник откинулся на кровати с дыркой между глаз. Таксон изумлённо оглянулся. Андрик крутанул на пальце пистолет и неуловимым движением отправил его в карман. 
- Ты что?! - взбеленился Таксон. 
- Так ты 'едь сам... - Андрик повторил движение Таксона. 
"Да, - расстроено подумал Таксон, - кроме себя, винить некого. Надо было Андрика оставить у входной двери. Слишком буквально он всё понимает. И слишком хороша его исполнительская реакция. Плакали теперь сведения о цехе ночной гвардии и её гильдиях..." 
- Уходим, - буркнул он, но тут же предостерегающе поднял руку. 
Четверо картёжников не только бросили игру, но и вышли на лестничную площадку. Один стал осторожно спускаться по лестнице, двое остались, а последний вернулся в квартиру и стал по радиотелефону вызывать центурию. 
- До чего срослись, - процедил сквозь зубы Таксон. - Просто родственные души! 
- Андрик, приготовься, - шёпотом распорядился он. - Костан - к двери. По звонку в дверь резко её распахиваешь! 
В спальне зазвонил телефон. Из центурии интересовались шумом в квартире губернского комиссара. Двое на лестничной площадке достали пистолеты и осторожно приблизились к двери. Один справа, другой слева. Тот, что вжался в левый косяк, протянул руку и нажал на кнопку звонка. 
Костан сработал как автомат. Дверь распахнулась на всю ширь, на мгновение ошеломив телохранителей, и этого мгновения хватило Андрику, чтобы застрелить обоих и стремительной неуловимой тенью скользнуть в открытую соседнюю квартиру. Таксон бросился вслед за ним, но в дверях столкнулся с Костаном. Из пролёта снизу грохнул выстрел. Не целясь, Таксон ответил. 
"Попал, - рефлекторно отметило сознание и параллельно зарегистрировало, что Костан зашатался и замотал головой. - Касательное ранение в голову. Сильная контузия..." 
- Вниз, быстро! - уже не таясь, крикнул Таксон вновь появившемуся на площадке Андрику и, забросив руку Костана себе через плечо, ссыпался с ним по лестнице. 
Задворками они пробежали три квартала и выскочили на пустырь. Здесь Таксон остановился, достал радиотелефон и сказал в него: 
- Тип-топ! 
- Топ-тип, - мгновенно ответил Жолис. 
"Вот и всё, - облегчённо подумал Таксон, загоняя антенну в радиотелефон. Со стороны площади Свободы донёсся далёкий вой сирены центурского патруля. - Поздно, парни..." 
Он разорвал пакет нюхательной пыли, швырнул его под ноги, и они побежали дальше, в сторону от пустыря, вдоль прогнившей нитки надземного газопровода. И когда они почти добрались до заброшенного цементного завода, Таксон увидел, как над головой в загаженном до чернильной тьмы небе птичьим клином прошли семь блекло светящихся тире. А потом сзади загрохотало, и горизонт заполыхал неровным заревом, бликами очерчивая контуры мёртвых строений. 
Что-то знакомое почудилось Таксону в светящемся пунктире летящих в небе кассетных ракет и в зареве на горизонте. Но надо было быстро уходить, спешить, чтобы не нарваться на патруль, тащить на себе ничего не соображающего и не видящего в темноте Костана, и Таксон отбросил все посторонние мысли. Но весь оставшийся путь вместо обычного возбуждения от успешно проведенной операции он испытывал непонятную грусть и сожаление. Будто навсегда потерял что-то в своей душе, или что-то ушло из его жизни. 
Глава пятая 
Поезд прибыл в Бассград около полудня, опоздав часа на четыре, что при нынешней нехватке дров было неплохо. Всё утро Геннад продремал, поскольку нормально выспаться ночью не удалось. Где-то на перегоне возле Слюдяного окно в его купе разбили камнем, брошенным в состав на переезде, и проводник, клешнерукий мутант, около часа неуклюже возился, заколачивая проём куском фанеры. После себя он оставил в купе кислую вонь преющего грязного белья, которая так и не выветрилась до конца поездки, несмотря на настежь открытую дверь. Эта вонь настолько въелась в сознание, что, когда Геннад вышел из вагона на перрон, ему казалось, будто весь мир пропитан запахом потной гниющей одежды. 
Толпа мешочников, по пути подсевших в поезд, запрудила привокзальную площадь. Из сёл и хуторов в город везли продукты питания и изделия нехитрого кустарного промысла - рогожи, домотканое полотно, деревянную обувь. Здесь же, на площади, всё это и продавалось, но чаще менялось на металлические изделия - ножи, гвозди, топоры, проволоку... На фоне серых бесформенных одежд пестрота лиц поражала. Здесь были лица с нежной блестящей пигментированной кожей земноводных; лица с ороговевшим бугристым панцирем рептилий; песиголовцы, заросшие длиной шерстью по самые глаза; с большими ушами, стоячими и висячими, острыми и круглыми; безухие, с кожистыми белесыми перепонками; с огромными глазами навыкате, влажными и сухими; со щелями-прорезями вместо глаз; со ртами на пол-лица, безгубыми, с ощеренными неровными зубами, и ртами, стянутыми в куриную гузку. Лысые, волосатые, чешуйчатые головы; головы с мясистыми, подрагивающими при каждом шаге, гребнями; головы с острыми роговыми наростами. Генофонд взбесился, и, хотя обыкновенных человеческих лиц было больше, с каждым годом их количество уменьшалась. Где-то на уровне колен в толпе шустро проскальзывали словно сдавленные прессом морщинистые карлики, а над головами медленно, будто на ходулях, брели гиганты постакселераты. 
Выбираясь с привокзальной площади, Геннад долго шёл за широкой спиной мутанта с лысым приплюснутым черепом и теменным глазом на затылке. Глаз смотрел на Геннада осуждающе и строго. 
Паробус от вокзала ходил редко и нерегулярно, да и пассажиров в него набивалось сверх всякой меры - ехали, вися на подножках, на заднем бампере, забравшись на крышу. Поэтому Геннад, не пришедший в себя после бессонной ночи и вони в купе, не захотел забираться в ещё одну душегубку и пошёл пешком, хотя до управления губернской центурии было не близко. 
Бассградская центурия походила на растревоженный шершиный улей. Сотрудники бегали по коридорам, орали друг на друга, и никто ничего объяснять Геннаду не желал. Только предъявив предписание и поругавшись с секретарем, Геннад прорвался в кабинет начальника информационной службы, поскольку всё другое начальство отсутствовало. Начальником оказался багроволицый каптейн, который, увидев Геннада, тут же обложил его площадным матом и пытался выставить за дверь, но столичное предписание отрезвило его. 
По-хозяйски расположившись в кресле каптейна, Геннад спокойно поинтересовался причиной переполоха в центурии и узнал, что сегодня ночью у себя на квартире застрелен губернский комиссар статс-советник Шаболис, а также взорвано здание мэрии. Оба случая приписывались в центурии одной и той же банде террористов. 
- Это ваши проблемы, - не дослушав, махнул рукой Геннад, положил на стол ориентировку на розыск и пододвинул её каптейну. Коррумпированность бассградской центурии и губернского муниципалитета, их мафиозная структура, намертво сросшаяся с преступным миром, были притчей во языцех даже в Столице. 
Каптейн с недоумением ознакомился с документом и вернул Геннаду. 
- Ну и что? - всё ещё строптиво спросил он. - А я здесь при чём? 
- При том, - жёстко осадил каптейна Геннад и жестом, не терпящим возражений, снова придвинул к нему бумагу. - Поскольку в оперативном отделе никого сейчас нет, я назначаю вас ответственным за поиск. Ваше имя? 
- Каптейн Мишас. 
- Так вот, каптейн Мишас, проведите моё распоряжение по инстанциям. И не дай бог оперотдел не окажет вам помощи! Мои полномочия вам известны, так что доведите их до сведения помощника комиссара. Мне ждать некогда. 
Геннад встал. 
- Через два часа я уезжаю в Крейдяное и вернусь через день. Поэтому послезавтра утром отчёт о проделанной работе должен лежать на этом столе. 
- Так что мне делать? - обескуражено проговорил каптейн. От его агрессивности почти не осталось следа. 
- Искать эту личность. 
- Что мне, все кладбища перекопать? - вновь попытался взбунтоваться начальник информационной службы. Его должность ни к чему не обязывала, рутинная работа приучила к размеренному образу жизни, и ему ох как не хотелось взваливать на свои плечи ответственность за оперативное дело. 
Лицо Геннада окаменело. Бездельников он не любил. 
- Встать! - процедил он сквозь зубы. 
Каптейн вскочил и, вытаращив глаза, уставился на Геннада. Другого языка он, похоже, не понимал. 
- Я вас разжалую. Ясно? 
- Так точно! 
- Вот и договорились... 
Капитан прямо-таки ел глазами Геннада. 
- Вы должны собрать все сведения об этом человеке, - не глядя на каптейна, проговорил Геннад. Всё-таки следовало дать начальнику информационного отдела, далёкому от следственной практики, ориентировочное направление работы. - Есть версия, что он жив. 
Не прощаясь, Геннад направился к выходу, но у дверей оглянулся и бросил: 
- Кстати, закажите мне билет в Крейдяное на трёхчасовой поезд. 
И вышел, оставив начальника информационного отдела в полном смятении. 
Решение съездить в Крейдяное пришло Геннаду ночью в поезде, когда он мучился бессонницей от вони в купе. В поисках "живого мертвеца" в Бассграде он мог участвовать лишь как координатор, направляя и активизируя местную агентуру - что легче и проще делать тому же начальнику информационной службы, - и такая работа Геннада не устраивала. Исполнителем "от сих до сих" он никогда не был, всегда раскапывал горы хлама, добираясь до самых незначительных деталей. Поэтому и решил проследить весь путь псевдо-Таксона, хотя и понимал, что гросс-каптейну Диславлу его действия вряд ли понравятся. Как он тогда сказал: "Только найти..." 
Толкаться в толпе мешочников на вокзале в ожидании поезда Геннаду не хотелось, и он, освежая голову после бессонной ночи, прошёлся по улицам Бассграда. Когда-то большой город с миллионным населением, образовавшийся путём слияния нескольких десятков горняцких поселков, с истощением шахт обезлюдел и распался теперь уже на постиндустральные поселения, отделённые друг от друга кварталами рассыпавшихся панельных многоэтажек. Лишь центр города, построенный из добротного камня в период расцвета Республиканства, выглядел более-менее прилично. Впрочем, такая участь постигла все крупные города. После голодных бунтов начала Перелицовки горожане, не обеспеченные работой, топливом и пропитанием, устремились в сельскую местность. Началась гражданская война за передел земли, отголоски которой докатывались и до сегодняшнего дня. Население страны резко сократилось, и установилось шаткое равновесие, смещавшееся в сторону мира при хороших урожаях и войны - при плохих. 
Центральную площадь оцепили спецотрядом центурской гвардии, и Геннад прошёл через кордон только предъявив предписание. Ему приходилось бывать в Бассграде в служебных командировках, и он хорошо помнил величественное здание мэрии, возвышавшееся над городом. Сейчас от мэрии остались лишь дымящиеся компактные руины. Террористы хорошо знали своё дело. Обойма кассетных ракет с вакуумными боеголовками впрессовала здание в площадь, не причинив вреда соседним домам. Странные террористы. Требований не выдвигают, себя не афишируют... А искать их нужно среди ракетчиков - так аккуратно "положить" обойму мог только кадровый офицер. Возможно, бывший... Впрочем, это уже не его, Геннада, дело. Пусть у других голова болит, тем более что в глубине души Геннад был солидарен с отчаянным актом террористов, желавших покончить с коррумпированной вседозволенностью губернских властей. Но даже самому себе Геннад в этом признаться не мог, настолько не оформившимся, подсознательным было сочувственное понимание действий террористов. Одно он твёрдо мог сказать - поручи ему титул-генрал Васелс расследование терракта в Бассграде, он бы отказался. 
На вокзал Геннад пришёл за полчаса до отправления поезда, забрал билет у дежурного по вокзалу центура и за бешеные деньги, раз в двадцать превышающие суточные, перекусил в коммерческой едальне тушёными речными водорослями. В меню была ещё соленая жабья икра, но цену на неё сложили вообще невообразимую, да и употреблять в пищу термически необработанные продукты Геннад опасался. Слишком велика вероятность активизации в организме чужеродных мутагенных органоидов. 
Всю дорогу до Крейдяного Геннад проспал и ранним утром сошёл на перрон свежим и бодрым, как никогда. Ночью в Крейдяном выпал первый снег, и хотя он уже начинал подтаивать, хлипкой кашей расползаясь под ногами, всё же тонкой ажурной пелериной прикрыл изуродованную человеком землю и освежил воздух. Давно Геннад с таким удовольствием не дышал полной грудью и не видел столь чистой белизны снега. В Столице снег падал с неба серый и грязный, пополам с копотью. 
Никто в Крейдяном с поезда больше не сошёл, и никто не сел. На пустынной платформе, зябко переминаясь в разбитых валенках, стоял только коренастый небритый мужичок в засаленном ватном комбинезоне с подпалинами. Скукожившись от холода, он равнодушно наблюдал, как паровоз набирает воду под водоразборной колонкой. Лишь изрядно поношенная форменная фуражка на его голове говорила, что это не забулдыга, а работник станции. 
Проходя мимо железнодорожника, Геннад увидел, что его левый пустой рукав аккуратно заправлен за туго перепоясывавший торс ремень. Невольно он замедлил шаг, рассматривая безрукого, и тут же наткнулся на взгляд ясных, живых, умных глаз, абсолютно не соответствующих внешнему виду железнодорожника. Стушевавшись, Геннад молча прошёл мимо. 
В жарко натопленной комнате дежурного по станции никого не было. На пустом конторском столе с покоробленной от древности столешницей стоял допотопный телефон, а в углу ржавела варварски ободранная многопанельная стойка компьютерного управления поездами. Один каркас - даже крепёжная арматура была вырвана "с мясом". Геннад осторожно присел на колченогий с виду табурет, который, к удивлению, оказался на редкость устойчивым, и принялся ждать. 
Ждать дежурного по станции пришлось долго. Только через полчаса, когда паровоз набрал воду, и состав тронулся, в дежурку по-хозяйски вошёл однорукий железнодорожник. И только тогда Геннад понял, что именно он и есть дежурный по станции. 
- Суррогат будете? - вместо приветствия спросил однорукий. Горяченького, с поезда, а? 
Приятный мягкий голос так же разительно контрастировал с обликом, как и глаза, а интонация была доброжелательной и располагающей. 
- Буду, - согласился Геннад. - С удовольствием. 
Однорукий открыл заслонку на печи, поразбивал кочергой тлеющие угли, подбросил в огонь пару поленьев и поставил на плиту чайник. 
- По делу к нам? - поинтересовался он, ставя на стол глиняные кружки. - Из центурии? 
- Почему так сразу - из центурии? - удивился Геннад. 
- А кому ещё у нас может понадобиться дежурный по станции? - просто ответил однорукий, смотря в глаза Геннаду. - Для моего начальства есть телефон - почти пять лет я в глаза никого из них не видел. Транзитные пассажиры у нас не пересаживаются. Поэтому за мои двадцать лет службы по делу сюда заходил лишь наш околоточный. 
Геннад рассмеялся. 
- Да уж! Ну, а если я предприниматель и приехал договориться с вами насчёт вагонов под отгрузку леса? 
- Тогда грош тебе цена, как предпринимателю. Вагоны арендуют на узловой станции, а не здесь. 
- Сдаюсь! - легко согласился Геннад. Разговаривать с дежурным по станции было приятно - ни заискивания, ни высокомерия, ни подобострастия с экивоками. Простой открытый разговор равного с равным. Удивительное чувство очищения души, испытанное Геннадом полчаса назад при виде снежной белизны, продолжалось общением с бесхитростным человеком. 
- Да, из центурии, - признался он и тут же представился: - Геннад. 
- Палуч, - в ответ кивнул железнодорожник. - Из Бассграда? 
- Из Столицы. 
- Тю-тю! - поднял брови Палуч. - Что ж к нам-то занесло? 
- Дела, как ты говоришь, - отшутился Геннад. Как-то незаметно они перешли на "ты". 
- Дела, так дела, - простодушно согласился Палуч и принялся разливать по кружкам вскипевший суррогат. - Крекеры будешь? 
- Буду. 
Палуч достал из стола холстяной мешочек, ловко развязал одной рукой. 
- Угощайся. 
Геннад осторожно положил в рот чёрный лёгкий кусочек, попытался, как Палуч, разгрызть его, но не смог. Тогда он отправил его за щёку и стал осторожно прихлёбывать крутой суррогат. Горелый мучной камешек к печенью имел весьма отдалённое отношение. 
- Бабка моя крекеры сухарями называла, - уловив тень недоумения на лице Геннада, сказал Палуч. - А я с детства по-забугорски их кликать привык. Мода тогда на забугорские словечки была: шузы, клоки, блейзеры... Так зачем я тебе нужен? 
Геннад оставил кружку и достал из кармана фотографию. 
- Тебе этот человек не встречался? 
Палуч повертел в руках снимок. 
- Не наш, - сказал он. - Я в Крейдяном многих в лицо знаю. Рано или поздно на станцию все приходят. И этого б запомнил. Лицо характерное. 
- Летом он должен был садиться здесь на столичный поезд. 
- Может, и садился, - пожал плечами Палуч. - Но я не видел. Я ведь здесь дежурю, а не кукую. Дом есть, и жена. Так что, извини. Видел бы сказал. 
- А кто работал кассиром в ночь на тридцать четвёртое летней гекатоды? 
- Сейчас посмотрим. - Палуч достал из стола замызганный листок графика дежурств. - Должно быть, Лоши... Сам понимаешь, график - графиком, но могли быть и подмены. Да и вряд ли она его видела - поездные бригады почти не передают сведений о свободных местах. Разве что в люкс-вагон. Сами подрабатывают. 
- Как мне эту Лоши найти? 
- А она сейчас дежурит. Позвать? 
- Если можно. 
Палуч неожиданно рассмеялся. 
- Слушай, Геннад, а ты, правда, центур? 
Геннад молча протянул удостоверение. 
- Да не надо! - отмахнулся Палуч. - Верю. Просто твоё "если можно" не вяжется с привычным обликом центура. У вас что, в Столице все такие? 
Геннад только вздохнул. 
- Ладно. Сейчас позову, - кивнул Палуч. 
Через пару минут он вернулся с полноватой, несколько испуганной кассиршей, закутанной в огромный вязаный платок. 
- Кассир Лоши, - представил он. - Мне вас оставить? 
- Ни к чему, - пожал плечами Геннад. - Садитесь, Лоши. День славный. 
- Славный... - эхом отозвалась кассирша, нервно теребя концы завязанного на груди платка. 
- Вам случайно не знаком этот человек? - Геннад протянул фотографию. И увидел, как расширились зрачки женщины при взгляде на снимок. Такой удачи он не ожидал. 
- Где вы с ним встречались? - быстро спросил он, не давая опомниться кассирше. 
- Его убили? - подняла она испуганные глаза. 
- Как его зовут? - с нажимом повысил голос Геннад, уходя от ответа. С некоторых пор он взял себе за правило на вопросы не отвечать. 
- Не знаю... - пролепетала кассирша. - Нет, правда, не знаю. Он покупал у меня билет в Столицу... И всё. Я его один раз и видела... 
- И чем же он вам запомнился? Ведь это было почти полгода назад? 
- А он... он взял билет в люкс-вагон... А сам... Сам был такой грязный... Нет, лицо чистое, умытое, а костюм мятый, в саже... Словно с паровоза слез. 
- Что-нибудь особенное запомнилось? 
- Ну... - кассирша замялась и неожиданно зарделась. - Деньги он так небрежно швырнул... Крупные. И акцент у него западный такой, протяжный, с пришепётыванием. 
- О чём вы говорили? 
- Да так... Он билет покупал... О чём можно говорить? Говорил, любит "трасифо жить"... 
- Когда он брал билет? 
- Как когда? 
- Днём, ночью? 
- Ночью. Где-то за полночь. 
- Что вы можете ещё сообщить? 
Кассирша вконец растерялась. 
- Н-ничего... 
- Спасибо. Благодарю за информацию. Вы свободны. 
- Он мог быть из паровозной бригады? - спросил Геннад Палуча, когда дверь за кассиршей закрылась. 
- Да ну! - отмахнулся Палуч. - Паровозные бригады у нас не меняются. А потом, в спецовках они все, Лоши бы сразу так и сказала. Да и зачем железнодорожнику билет брать - так бы сел. 
- А взять пассажира на паровоз могут? 
Брови Палуча взлетели. Минуту он сосредоточенно раздумывал, затем сказал: 
- Вообще-то, могут. И на крыше вагона он мог ехать - там с паровозной трубы такую гарь несёт, что пуще чем у топки сажей перепачкает. Но, с другой стороны, зачем ему мерзнуть на крыше или жариться возле топки, если при нём были крупные деньги? Ишь, в люкс-вагон билет взял. Да за пол этой цены его любой проводник как дорогого гостя бы устроил. А потом, помыться у нас негде, разве что под колонкой. Но паровозную гарь так просто не отмоешь. Лоши бы так и сказала. Она хоть и рохля, но чистюля, каких свет не видывал. 
Геннад восстановил в памяти карту местной железнодорожной ветки. Перегон от Кабаньи до Крейдяного проходил лесом и вёрст двадцать пролегал вдоль кордона с Соединёнными Федерациями. Именно здесь псевдо-Таксон и мог подсесть на поезд и забраться на крышу состава. Но где в Крейдяном он смог помыться? 
- У вас баня есть? 
- А как же. Ещё дед срубил. Попариться с дороги? 
Геннад рассмеялся. 
- Нет, спасибо. Я прорабатываю версию, где мог помыться мой разыскиваемый. В Крейдяном общественная баня есть? 
- Была. Но, когда в воде обнаружили мутагенные органоиды, её закрыли. - Палуч призадумался. - Вот разве что в "стойле"... 
- Это что - хутор? 
- Нет, - на этот раз рассмеялся Палуч. - "Стойлом" у нас называют публичный дом. Кобылки там... Ну и душ, естественно, есть. 
- И где находится ваше "стойло"? - спросил Геннад. 
- А прямо по центральной улице. С версту отсюда, в бывшем палаце наркульта. 
- Ну, спасибо. 
Геннад встал. 
- Ну, пожалуйста. Заходи ещё. К нашему, так сказать, шалашу... 
- При случае не премину, - улыбнулся Геннад. 
- Не промини, не промини, - переиначил Палуч. 
Они рассмеялись, пожали друг другу руки и расстались, довольные знакомством. 
На улице неожиданно ярко светило солнце, первый снег таял на глазах, беззвучно ссыпаясь с деревьев, капелью срываясь с соломенных крыш. Местами обнажившаяся земля обманчиво пахла ранней весной. Выбирая, где посуше, Геннад зашагал по улице, но всё равно, грязи пришлось помесить достаточно, пока добрался к бывшему палацу наркульта - помпезному зданию с колоннами и двускатной крышей, напоминавшему храмы перводемократической Греллады, существовавшей две тысячи лет назад. 
Дверь долго не открывали, несмотря на то, что Геннад, выйдя из себя, забарабанил ногами. Оно и понятно - работа ночная... Наконец послышались торопливые шаги, громыхнул засов, и дверь распахнулась. На пороге стояла, ёжась от холода в одной ночной рубахе, заспанная толстуха. 
- Чего спозарань надо? - сварливо гаркнула она. - Вечером приходи! 
- Хозяйку надо! - безапелляционно заявил Геннад, намётанным взглядом определив в толстухе привратницу. Отстранив её, он протиснулся в дверь и, сориентировавшись в коридоре, прошёл в холл. 
- Ходют тут всякие по утрам... Хозяйку им подавай... - семенила сзади привратница, сбитая с толку напористостью раннего гостя. - И откуда такие прыткие берутся... 
Геннад развернулся и ткнул ей в лицо удостоверение. 
- Такие прыткие берутся из Столицы, - отрезал он. - Одна нога здесь, другая - там. Чтобы через минуту хозяйка была тут. 
Толстуха охнула, присела и выскочила в коридор. К исполнительной власти в домах терпимости относились с особой почтительностью. 
Геннад осмотрелся. Большая комната, вдоль стен - диванчики, несколько столиков с мокрыми пятнами сивухи, на полу - окурки. Убирали тут, видно, позднее, после полудня. Он сел на диванчик и фривольно закинул ногу за ногу. С ботинка на пол сорвался увесистый ком грязи. 
Через минуту в холл в сопровождении привратницы поспешно вплыла высокая моложавая женщина со слащавым лицом. Одной рукой она поддерживала не застёгнутый халат, другой пыталась поправить всклокоченную причёску. 
- Ах, какой гость! - с порога залебезила она приторным голоском. Какой гость у нас! День славный! 
Геннад надменно кивнул и небрежно показал удостоверение. 
- Статс-лейнант Геннад из столичной центурии. Мэдам... 
- Кюши, - умильно подсказала хозяйка дома терпимости. - Мэдам Кюши. 
- Мэдам Кюши, я хочу, чтобы вы сейчас собрали здесь всех своих девочек. 
Мэдам только глянула на привратницу, и та вновь исчезла. 
- Что привело к нам господина статс-лейнанта? - обворожительно улыбнулась мэдам Кюши и, вскинув подол халатика, села рядом с Геннадом вполоборота к нему. Её маленькие глазки масляно блестели. 
- Дела, - коротко бросил Геннад. Приходилось ему видеть сальные взгляды мужчин на женщин, но у женщин он такой взгляд встречал впервые. 
- Мои кобылки проходят еженедельный медосмотр, - елейным голоском попыталась прощупать причину визита мэдам. - Пригласить нашего доктора? 
- Я не из санстанции, - поморщился Геннад. 
В комнату стали входить девицы. В халатиках, простоволосые, заспанные, зевающие. Они вяло здоровались сонными голосами и, повинуясь взгляду мэдам, останавливались посреди комнаты, выстраиваясь полукругом напротив Геннада. Как на смотрины. 
- Это все мои девочки, - проворковала мэдам. - Девочки, этот господин из Столицы. Статс-лейнант Геннад. Он хочет... 
Мэдам вопросительно посмотрела на Геннада. 
- ... Задать всем один вопрос, - закончил он за мэдам. - Этим летом одну из ночей у вас провёл вот этот человек. - Он достал из кармана фотографию и передал мэдам. - Прошу ознакомиться. 
Мэдам внимательно изучила снимок и передала его крайней девице. 
- Вы знаете, не припоминаю, - страдающим контральто вывела мэдам. - У нас бывает столько посетителей... 
Геннад не отреагировал. Он наблюдал за выражением лиц девиц, рассматривающих фотографию. Так, эта полногрудая, белокурая... Нет, не знает... Чернявая, худая, с большим горбатым носом... Нет, тоже не знает... Розовая пышечка - тоже нет... Стоп! 
Маленькая замухрышка с размазанной по щекам краской для ресниц, до этого стоящая безучастной сомнамбулой, готовой упасть на пол и заснуть, словно пробудилась при виде лица разыскиваемого псевдо-Таксона и поспешно передала снимок дальше. 
Наконец фотографию вернули. 
- Так видел кто-нибудь этого человека? 
Молчание, пожимание плечами, редкое "нет". 
- Хорошо. Все свободны. 
Геннад подождал, пока почти все вышли из комнаты, но когда к двери подошла та самая маленькая девица, тихо проговорил мэдам: 
- А вот эта пусть останется. 
Мэдам одарила Геннада всепонимающей обворожительной улыбкой. 
- Наша замарашка? Что вы, статс-лейнант, она же ничего не умеет, на неё все клиенты жалуются. Я вам подберу такую огненную кобылку... 
Встретив взгляд Геннада, мэдам осеклась. 
- Контибель, - властно сказала она, - задержись. 
Контибель застыла в дверях. 
- Проходите, садитесь, - указал на место рядом с собой Геннад. 
Контибель испуганно глянула на него и, вся сжавшись, прошла к дивану. Она села, съёжившись совсем уж в комочек, словно ожидая, что её будут бить. 
Геннад подождал, пока за последней девицей закроется дверь, а затем резко поднёс к лицу девицы фотографию и жёстко спросил: 
- Так как его звали? 
Девица вздрогнула, затравленно глянула на мэдам и отрицательно замотала головой. 
- Мэдам Кюши, - повернулся Геннад к хозяйке борделя, - я попрошу вас оставить нас наедине. 
- Но может, я могу вам чем-то помочь? - предупредительно улыбнулась мэдам. - Контибель, детка, скажи господину статс-лейнанту, как звали этого человека? 
- Мэдам!.. - чуть повысил голос Геннад. 
- Хорошо, хорошо! - угодливо согласилась мэдам, с достоинством вставая. - Я на некоторое время покину вас. 
И она величественно удалилась. Но дверь за собой прикрыла неплотно. 
Геннад снова повернулся к Контибель и увидел, что её глаза полны слёз. 
- Сколько тебе лет? 
Она бросила беспомощный взгляд на дверь. 
- Во-семнадцать... 
- А на самом деле? - тихо попросил Геннад. - Дальше нас с тобой это не пойдёт. 
- Т-тринадцать, - одними губами прошептала Контибель. Лицо её перекосилось, из глаз потекли слёзы. Совсем по-детски она стала размазывать их по грязному лицу кулачками. 
"Вот так, - подумал Геннад. - Вот так, господин Президент, мы достигли одной из провозглашённых вами общечеловеческих ценностей. Я знаю, господин Президент, что у вас есть дочь. Правда, она замужем. Но у вас есть и малолетняя внучка, господин Президент. От всей души желаю вашей внучке постичь ваши общечеловеческие ценности в таком же борделе". 
- Ты была с ним? - мягко спросил Геннад, вновь указывая на снимок. 
- Не-ет... 
- А где ты его видела? 
- В лесово-озе... 
- В каком лесовозе? - удивился Геннад. 
Контибель судорожно вздохнула и немного оправилась. 
- Ездит тут к нам один... барчук из хутора. Лес на станцию возит, продаёт. Его отец угодья имеет. Поместье целое... 
- Значит, в его лесовозе ты и видела этого человека? 
- Угу... Кочегаром он у него... Он сюда на ночь приехал, а его в топочной запер. А я ему еду носила... 
- Ему - это тому человеку? - уточнил Геннад. 
- Да... 
- Чем же он тебе так запомнился? 
- А он был измотанный очень. На ногах от усталости не держался. И добрый... Спасибо... - тут у девчонки вновь перехватило горло и она всхлипнула. - "Спасибо" мне сказал... 
"И вот так, - подумал Геннад. - Скажешь "спасибо" вконец затюканному человеку - уже добрый... Может, эта девчонка единственный раз в жизни слышала "спасибо". 
- Когда это было? 
- Ночью... 
- А какого числа? 
- Не помню... Летом. Накануне ночью забугорцы по небу к нам какую-то бомбу забросили и в лесу взорвали... У нас об этом потом ещё много говорили... Даже из Столицы приезжали... 
"Было такое, - вспомнил Геннад. - Проходила шифрограмма по Управлению. Комиссию межведомственную создали, но я туда не попал. Не по профилю. Так что детали мне не известны. Да и бог с ней, с бомбой". 
- А как зовут этого барчука на лесовозе? 
- Хьюс. Сивер Хьюс. Младший... 
- С какого он хутора? 
- С Солдатского... 
"Ну, вот. Вроде бы всё и выяснил. Можно уйти и дальше распутывать появившуюся ниточку. Сказать "спасибо" и остаться в памяти девчонки ещё одним добрым человеком". 
- Трудно тебе здесь? - неожиданно спросил Геннад. 
Глаза девчонки на мгновение изумлённо распахнулись, и она вновь залилась слезами. 
- Боюсь я их... - прошептала она, содрогаясь всем телом. 
- Кого? 
- Мужчин... Больно мне... 
Горло Геннада перехватило. "Господи! - взмолилось все его атеистическое существо. - Слава тебе, что не сподобился я жениться и нет у меня детей!" 
- Мэдам Кюши! - позвал он хриплым голосом, повинуясь импульсу внезапного, ещё не осознанного чувства. 
- Да, господин статс-лейнант? 
Мэдам мгновенно возникла в комнате со своей душной улыбкой. Явно подслушивала у двери. 
- Я забираю девицу Контибель с собой в Столицу как особо важного свидетеля. 
- Но... Господин статс-лейнант! - Впервые улыбка исчезла с лица мэдам, и оно, наконец, проявило её настоящую сущность: чванливой, жестокой, себе на уме бабы. - У нас ведь с нею контракт. Я за неё очень много заплатила... 
- Да? - высоко вскинул брови Геннад. - Может, вы мне и купчую покажете? Я её за государственный кошт компенсую! 
Он откинулся на спинку дивана и насмешливо посмотрел на мэдам. 
Мэдам прикусила губу, поняв, что сморозила глупость. Продажа малолетних девочек в публичные дома шла в стране во всю, несмотря на то, что на словах строго преследовалась по закону. И хотя осуждённых содержательниц борделей по этой статье можно было пересчитать по пальцам, мэдам Кюши знала, что перечить в таком деле не следует. 
- Да нет, что вы, господин статс-лейнант, я понимаю, вы расследуете важное государственное дело. - Мэдам попыталась выдавить улыбку, но она застыла недовольной гримасой. - Надо, так надо. Забирайте. 
- Дяденька, не надо! - взмолилась внезапно Контибель и зарыдала во весь голос. Слова Геннада она восприняла как своё перемещение из жуткого, но уже привычного для себя мира публичного дома в ещё более ужасный, пугающий неизвестностью, мир тюрьмы. 
Титаническим усилием воли Геннад задавил в себе желание как-то утешить девочку или хотя бы подбодрить её. 
- Девочку умыть, тепло одеть, подготовить вещи и документы, - сухим бесцветным голосом распорядился Геннад. - Документы - настоящие. 
На последней фразе он сделал жёстокое ударение. 
Лицо мэдам наконец окаменело. Она подошла к Контибель, дернула её за руку и поставила на ноги. 
- Идём, - играя желваками, прошипела она. 
С обречённостью приговорённой Контибель, тихо всхлипывая, поплелась за мэдам. Вероятно, точно в таком состоянии её когда-то привели сюда. 
Через четверть часа Контибель предстала перед Геннадом в старом огромном зипуне, таких же непомерно больших валенках, закутанная до глаз грубым домотканым платком. В руках она сжимала маленький узелок, взгляд её безучастно смотрел в пространство. 
Геннад принял от мэдам документы, внимательно изучил метрику. До тринадцати лет Контибель ещё нужно было прожить половину зимней октаконты. 
- Пойдём. 
Геннад взял девочку за руку и направился к выходу. 
- До свиданья, господин статс-лейнант, - лебезила сзади мэдам. - Я надеюсь, когда следствие закончится, вы вернёте девочку? У нас ведь контракт... 
- Обязательно, - не оборачиваясь, буркнул Геннад. - За ваш счёт. 
"Как же, жди", - подумал он про себя. 
- И сами приезжайте, - продолжала мэдам. - В гости, так сказать. Примем по высшему разряду... 
Геннад молча вышел на крыльцо и жадно вдохнул чистый воздух. Атмосфера этого дома была заражена миазмами человеческого разложения, которые были похуже мутагенных органоидов. 
- Так до свиданья, - в последний раз прощебетала за спиной мэдам, и, наконец, послышался звук запираемой двери. 
- Родители есть? - тихо спросил Геннад, стараясь приноровиться к неуклюжему шагу девочки. 
- Нет. - Голос Контибель прозвучал бесцветно, мёртво, будто принадлежал кому-то другому, неодушевлённому и бесстрастному. 
- Умерли? 
- Умерли. 
- Сколько тебе тогда было? 
- Семь. 
- А сюда кто продал? 
- Тётя. 
- Родная? 
- Родная. 
- Мамина сестра, папина? 
- Мамина. 
- А у тёти дети есть? 
- Есть. 
- Свою дочь не продала бы... 
Геннаду показалось, что эту фразу он только подумал, но когда Контибель всё с той же отрешённой бесстрастностью ответила: - Тоже продала, - он понял, что сказал вслух. 
Он ошеломлённо остановился. Контибель продолжала идти с методичностью заведённой игрушки, но, так как Геннад держал её за руку, её очередной шаг повис в воздухе, и она стала заваливаться в грязь, даже не пытаясь удержаться на ногах. 
Геннад подхватил девочку на руки, развернул лицом к себе и заглянул в глаза. 
- Чью дочь продала тётя?! 
- Свою... 
Глаза Контибель были широко раскрыты, она смотрела на Геннада, но не видела его. 
- Родную?!! 
- Родную... 
Мир завертелся вокруг Геннада злым чёрным смерчем. Так как, господин Президент?! Свою внучку в бордель продать не желаете, а? Ха-арошие деньги дадим! 
Осторожно, боясь упасть, Геннад опустил Контибель на землю и, держась за неё, как за единственную опору в бесчеловечном мире, хрупкую, исковерканную чужой чёрствостью и жестокостью, всё-таки устоял и постепенно пришёл в себя. 
- Слушай... - сбивчиво заговорил он. - Я тебя обманул... Извини... Никакая ты не свидетельница... Я просто тебя забрал из этого страшного дома... Жить будешь у меня, а?.. В школу пойдёшь... 
Контибель молчала. 
- В школу хочешь? 
Контибель молчала. 
- Не хочешь? 
- А что там делают? - спросила она тем же пустым голосом. 
Она не верила. 
- Там учатся. Тебя будут учить. 
- Мэдам меня тоже учила... 
- Не-ет! - заскрипев зубами, простонал Геннад, представив, чему учила мэдам. - Тебя будут учить читать, писать, рисовать! 
- А что такое рисовать? 
Геннад растерялся. 
- Рисовать? Это... Это изображать красивый мир. Где все люди добрые, где светит солнце и звёзды, где небо голубое и безоблачное, где все счастливы... 
- И где нет мужчин... - эхом добавила Контибель. 
Глава шестая 
Околоточный Мавриж оказался кряжистым мутантом с угрюмым собачьим лицом. Он принял Геннада на пороге своей хаты, молча ознакомился с предписанием статс-лейнанта, выслушал его и, ни слова не говоря, направился к хлеву. Сбитый с толку таким приёмом Геннад остался стоять на крыльце. Тем временем околоточный вывел из хлева огромного, обросшего мхом вола и стал запрягать его в телегу. 
- Садись, - мрачно буркнул Геннаду Мавриж, кивнув на телегу, и бросил на передок охапку сена. 
С некоторой опаской Геннад взобрался на повозку. Вол косил на него красными выкаченными глазами, шумно выдыхая пар из ноздрей. 
- Смирный, - успокоил Геннада околоточный, потрепал вола за холку и пошёл в хату. 
Вол повернул к Геннаду голову, облизал ноздри широченным языком и неожиданно завращал гнутыми острыми рогами, с противным скрипом потирая их друг о друга. Что-то не убеждало Геннада это движение в смиренности вола. 
Через минуту Мавриж в полушубке и шапке вышел из хаты, держа в руках громадную трубу реактивного ружья. Усевшись на телегу, он положил ружье на колени, взял в руки вожжи и вопросительно посмотрел на статс-лейнанта. 
- Поехали, - кивнул Геннад. Он понял, что сопровождающий ему попался на редкость исполнительный и немногословный. 
- Как это у вас вола ещё не съели? - спросил он. 
- Ядовитый, - кратко изрёк околоточный. 
"Мог бы и сам догадаться", - подумал Геннад, ощущая тошнотворный запах, широким шлейфом тянувшийся за животным. 
- До Солдатского хутора далеко? 
- Два часа, - столь же экономно буркнул Мавриж. 
Геннад замолчал. Похоже, разговора с околоточным не будет до самого хутора. 
Возле хаты Палуча Геннад попросил подождать пару минут, спрыгнул с телеги и вошёл в дом. Когда он привёл к Палучу Контибель и попросил до вечера приютить девочку, Палуч отнёсся к просьбе с пониманием. Но вот его жена встретила Контибель с предубеждением. Уж кто-кто, а женщины Крейдяного знали всех девиц "стойла" и, естественно, относились к их занятию весьма неприязненно. Слишком притягательным для мужчин городка был бывший палац культуры, чтобы женская половина относилась к её обитательницам с терпимостью. И потому на душе у Геннада было неспокойно. 
Контибель, свернувшись калачиком под одеялом, лежала на огромной кровати и широко раскрытыми глазами смотрела в потолок. Хозяйка, впустившая Геннада в дом, тут же ретировалась в соседнюю комнату. 
- Как ты здесь? - спросил Геннад. 
Контибель повернула к нему лицо. 
- Ты правда меня не в тюрьму везёшь? - тихо спросила она, глядя на него огромными, неподвижными глазами. 
- Правда, - сглотнув ком в горле, сказал Геннад. - Отдыхай. Вечером я вернусь. 
Контибель закрыла глаза, вздохнула и сразу уснула. То ли действительно поверила, то ли её измученному детскому сознанию больше ничего не оставалось, как верить. 
Осторожно ступая, Геннад вышел. Сердце его успокоилось. Честно говоря, не ожидал он от себя такого поступка. Следственная работа приучила спокойно относиться к человеческим порокам, и, хотя его дела за всю службу ни разу не пересекались с делами отдела по борьбе с преступлениями против несовершеннолетних, наслышан о таких преступлениях он был предостаточно. Поэтому казалось, что ничего не сможет потрясти его. И вот, поди же, впервые воочию столкнувшись с таким случаем, строгая логика, беспристрастность и отстранённость, взятые им за правило при разборе любого дела, рассыпались в прах от искренних детских слёз. 
Геннад вновь взобрался на телегу, и они поехали. Вол тянул телегу без видимых усилий. Ни рытвины, ни колдобины, ни вязкая грязь, ни ямы с водой, куда колёса ухали по самые рессоры, не могли остановить его мерной поступи. Казалось, сними колёса, и вол, не ощутив разницы, потащит телегу с той же лёгкостью. Одно досаждало - тошнотворный запах животного. Поэтому, когда они выехали из Крейдяного, и в поле задул небольшой боковой ветер, Геннад перебрался на середину телеги, куда запах не достигал. 
Хляби суглинистой дороги сменились песком, заскрипевшим под колёсами, слева вырос хвойный лес, огороженный крупноячеистой сеткой. 
- Питомник? - спросил Геннад. 
Мавриж кивнул головой. 
- А ружьё такое зачем взял? 
Плечи околоточного неопределённо сдвинулись. 
- Что, зверьё из лесу выходит? 
- Всяко бывает... - неохотно пробормотал Мавриж. 
И тут Геннад увидел, как бывает. На протяжении метров двадцати на песке валялись обрывки металлической сетки; вывороченные с бетонными основаниями столбы были скручены чудовищными штопорами, местами на них виднелись глубокие следы острых зубов. Геннад попытался представить монстра, способного оставить на нержавеющей стали эти следы, и поёжился. Таких животных просто не было, и на ум приходили разве что доисторические ящеры. 
Брешь уже залатали - вкопали деревянные столбы, а пространство между ними оплели ржавой колючей проволокой. Это понятно - теперь не то, что нержавейки, обыкновенного железа не достанешь. Давненько видно Хьюз приобрел питомник, а, может, лес огородили ещё до начала приватизации. 
Хутор показался, как и обещал Мавриж, ровно через два часа. При столь размеренном ходе вола подобная точность была не удивительной. Хутор стоял в поле, в стороне от леса, невзрачный, серый, ни одного дерева не возвышалось над вдавленными в землю соломенными крышами мазанок. Дым из труб висел над хутором слоистым облаком. В стороне от хутора, возле леса, резко контрастируя с мазанками, высился двухэтажный каменный особняк, обнесённый такой же изгородью, что и питомник. 
- Давай прямо к Хьюзу, - попросил Геннад. 
Мавриж ничего не сказал, покосился на статс-лейнанта и свернул на дорогу к особняку. Возле изгороди он остановил вола, слез с телеги и, став спиной к дому, сумрачно изрёк: 
- Дальше сам. Я туда не пойду. 
И по его позе, по тону, с каким он произнёс эти слова, Геннад понял, что дальше он действительно с места не сдвинется. 
На высоких арочных воротах чёрным нимбом на фоне блеклого неба стояли огромные металлические буквы: 
ИМЕНИЕ СИВЕРА ЮЗА 
Складывалось впечатление, что не только лес, земля, но и небо является неотъемлемой частью частного владения. 
"Значит, Юза, а не Хьюза, - подумал Геннад. На местном диалекте к именам, начинающимся с гласных, добавлялись глухие или шипящие звуки. Пусть так..." 
Он постучал в ворота. Неожиданно быстро дверь в доме открылась, и на крыльцо вышел долговязый парень в сапогах, лёгкой куртке и с автоматом на плече. 
- Чего надо?! - крикнул он с порога. 
- Не чего, а кого, - спокойно поправил Геннад. - Господина Сивера Юза. 
- А ты кто такой? 
- Есть такая организация - центурия называется. Так я оттуда. 
Парень смерил его взглядом. 
- А не врёшь? - недоверчиво спросил он, но тон на всякий случай понизил. - Ладно, сейчас доложу. 
Он скрылся за дверью и через пару минут появился на крыльце в сопровождении лысоватого мужчины в тапочках на босу ногу, галифе и клетчатой рубашке нараспашку. Мужчина что-то жевал на ходу, активно двигая квадратной челюстью. 
- Я тебя слушаю! - гаркнул он с порога. 
- Господин Сивер Юз? - корректно осведомился Геннад. 
- Ну? 
- Так вот, господин Юз, слушать меня будешь, когда впустишь, поставил его на место Геннад. 
Челюсть Юза застыла. 
- А ну-ка, впусти его, - кивнул он охраннику, вытирая ладонью жирные губы. 
Охранник отпер ворота, и Геннад поднялся на крыльцо. 
- Из центурии, говоришь? - недобро сказал Юз, сверля Геннада маленькими глазками. - Так вот, слушать будешь ты, а говорить буду я. Я тебя и твою центурию... - Он сделал недвусмысленный жест рукой. - Понял?! А теперь выметайся отсюда, пока мои парни в тебе дырок не наделали. И чтоб духу твоего здесь не было! 
Охранник сорвал с плеча автомат и направил его на Геннада. 
Кровь ударила Геннаду в голову, но он сдержался. 
- Понял, - одними губами проговорил он. Повернулся, сделал шаг с крыльца мимо охранника, а затем резким движением рванул в сторону ствол автомата, одновременно проводя подсечку. Автомат затарахтел по ступенькам, а охранник полетел в грязь у крыльца. Увернувшись от кулака Юза, Геннад перехватил его запястье, завернул руку за спину и ткнул в лоснящийся подбородок Юза ствол пистолета. 
- Учти, я успею нажать на курок даже с дыркой в голове, - сказал он в ухо Юзу. - Понятно? 
Юз хрипел, брызгал слюной, брыкался, пытаясь освободиться. Охранник броском из лужи схватил автомат, перекатился по земле и навёл его на Геннада. 
- Отставить, - негромко прозвучало с порога. В дверях особняка стоял седой жилистый старик в парчовом халате. Лицо его было каменным и властным. 
- Что здесь происходит? 
Юз, наконец, перестал брыкаться, только шумно дышал и вращал налитыми кровью глазами, вывернув голову к стоящему за спиной Геннаду. 
- А вы кто такой? - спросил Геннад. 
- Владелец имения Сивер Юз, - всё тем же негромким голосом проговорил старик. 
- А это кто? 
Геннад надавил стволом на подбородок лже-Юза. 
- Мой сын. Сивер Юз-младший. Так что здесь происходит? - не меняя интонации, повторил старик. 
- Оскорбление должностного лица при исполнении служебных обязанностей, - усмехнулся Геннад. 
Юз-старший махнул рукой охраннику. Тот опустил автомат и поднялся с земли. 
- Я тебе сколько раз говорил, что власти нужно уважать, - сказал Юз-старший сыну и вновь обратился к Геннаду: - Вы можете предъявить документы? 
- Кхм... 
Геннад повертел пистолетом у лица Юза-младшего. 
- Мне кажется, что при таких тылах, - Юз-старший кивнул в сторону ворот, - это излишне. 
Геннад скосил глаза. У ограды, широко расставив ноги и взвалив на плечо реактивное ружье, стоял Мавриж. Ствол ружья был направлен на крыльцо. Что у Маврижа было с Юзами, из-за чего он отказался зайти во двор, неизвестно, но, по читавшейся на лице у околоточного решимости в случае чего без колебаний пустить парочку ракет, было видно, что ненавидел он обитателей особняка люто. 
Геннад отпустил Юза-младшего и показал удостоверение старику. 
- Из столицы? - Брови старика взлетели. Он бросил гневный взгляд на сына, и Геннад заметил, как тень недоумения и растерянности скользнула по лицу Юза-младшего. 
- И что привело к нам господина статс-лейнанта? 
- Я должен допросить вашего сына в качестве свидетеля. 
- Свидетеля? - вновь удивился Юз-старший. - Свидетеля чего? 
В старике ощущалось какое-то внутреннее напряжение, которое он умело скрывал. Связывало Юзов и околоточного что-то такое, чего в имении опасались. Искренне сожалея, что он и намёком не в курсе этой связи, Геннад протянул фотографию. 
- Ваш сын встречался с этим человеком. Мне необходимо выяснить подробности встречи. 
Старый Юз глянул на фотографию и передал её сыну. 
- Сопляк... - не сумел он скрыть облегчения. 
Юз-младший растерянно уставился на снимок. 
- Кто это? - спросил он. 
- Я приношу извинения за поведение моего сына, - сказал Юз-старший. Это просто недоразумение. Власти мы уважаем... Да чего стоим на пороге? Прошу в дом. Я надеюсь, мы загладим инцидент. 
- Просим, просим... - вторил за отцом Юз-младший. Он угодливо кланялся, махал руками, чуть ли не шаркая ногой. Превращение Юза-сына из крутого парня в подобострастного полового выглядело отвратительно. 
Геннад оглянулся на Маврижа, всё ещё стоявшего у изгороди с базукой на плече, пожал плечами и шагнул в дом. 
Как и ожидал Геннад, убранство дома отличалось крикливым богатством и столь же вопиющей безвкусицей. Всё здесь было рассчитано не на удобство обитателей, а на то, чтобы поразить возможных гостей достатком хозяев. 
Юз-старший провёл Геннада в столовую, усадил за накрытый стол. 
- Прибор гостю, - бросил он прислуге. 
Тотчас перед Геннадом появилась тарелка, вилка, нож. 
- Угощайтесь, чем бог послал, - широко развёл руками хозяин. 
Геннад окинул взглядом стол. Бог хорошо позаботился о хозяевах особняка. Блюда на столе словно сошли с иллюстраций поваренной книги доперелицовочного времени. И всё это в фарфоре, в хрустале, со столовым серебром с вензелями. 
- Вынеси Маврижу, - приказал Юз-старший, наливая рюмку. Прислуга поставила рюмку на поднос и вышла. 
- Очищенная, - проговорил хозяин, наливая гостю прозрачную жидкость из графина. - Так сказать, за знакомство. 
- Благодарю, но я недавно отобедал, - спокойно отказался Геннад. Кроме "крекера", которым его угостил Палуч, сегодня в желудке у него ничего не было, но принимать угощение от антипатичных ему людей было не в правилах Геннада. 
- Батя! - предостерегающе воскликнул Юз-сын. 
Лицо Юза-старшего снова окаменело. Он сел на стул напротив статс-лейнанта и внимательным неподвижным взглядом уставился на него. 
- Обедайте без меня, - усмехнулся Геннад. - Я не помешаю вопросами. 
Он повернулся к Юзу-младшему. 
- Тридцать третьего дня летней гекатоды на вашем лесовозе в качестве кочегара работал этот человек. Кто он? 
Юз-младший наморщил лоб, глядя на фотографию, затем расплылся в улыбке. 
- А! - вспомнил он и, наконец, окончательно расслабился. 
Залпом опрокинул в себя рюмку, рукой схватил клёцку, обмакнул в сметану и целиком отправил её в рот. 
- Был такой, - хохотнув набитым ртом, проговорил он. - Я тебе, батя, рассказывал. Еду я, значит, по просеке из вырубки, а он стоит на обочине и так это ручкой мне машет. Голосует. Как на трассе. Ну, я ему и дал, чтобы в чужие владения не забирался. Шугнул как следует и заставил пахать на меня кочегаром. 
- Кто он? 
- А бог его знает. - Аппетит у Юза-младшего был просто нецензурный, а столовых приборов для него как бы не существовало. Он брал куски с блюд руками, откусывал, клал рядом с собой на скатерть и тут же запускал пятерню в следующее блюдо. Разноцветные соусы живописными разводами расплывались перед ним на скатерти. - Показал он мне какой-то документ. Из столичного института, что ли. Так я его ему в морду швырнул. 
Геннад покосился на Юза-старшего. К свинскому поведению сына за столом он относился с аристократической невозмутимостью, задумчиво вращая в руках так и не пригубленную рюмку. 
- Что он там делал? 
- Да откуда мне знать?! Стоял и голосовал. Ну, я его и... 
- Это я уже слышал, - оборвал Геннад. - При нём что-нибудь было? 
- При нём? - Юз-младший вытаращился на статс-лейнанта. - Было! Рюкзак был. Я в него кинематическим зарядом ка-ак шарахнул - во фейерверк был! Все его удочки так и разлетелись!.. Ба! Да он же там рыбу ловил! Говорит, у меня в рюкзаке удочки, палатка... Только идиоту придёт на ум в Клешне рыбу ловить! 
- Клешня - это что? - попросил уточнить Геннад. 
- Озеро на старице. Я как с вырубки ехал, так следы на песке видел. Я на просеку справа выехал, а его следы слева появились, как раз с тропки на Клешню. 
- Значит, вы его как увидели, так "шугнули" и "определили" к себе на лесовоз кочегаром? 
- Ну да. Пусть не шастает по чужим владениям. 
- А ваш кочегар куда подевался? 
Юз-младший поперхнулся. 
- А там на вырубке одного лесовика бревном насмерть придавило. Так я своего кочегара на рубку поставил. Заказчику лес нужен, а они, скоты, еле шевелятся... Думал, до хутора дотяну, а здесь уж найму кого. 
Врал Юз-младший беспардонно. Даже стажеру-следователю было бы ясно. Но к разыскиваемому Таксону это отношения не имело. 
- Ладно. И на том спасибо. 
Геннад встал. Очень ему не хотелось говорить "спасибо". 
- Кстати, от Клешни до кордона далеко? 
Вопрос неожиданно оказался "в точку". Юз-младший так и застыл с открытым ртом и протянутой над столом рукой. Старик выпрямился на стуле и поставил рюмку на стол. 
- Вёрст десять будет... - медленно, с расстановкой холодным тоном сообщил он. 
Геннад кивнул и ретировался. Кажется, он невзначай нащупал то, огласки чего так боялись в имении. Несомненно, что Юзы контактировали с забугорцами. Этим можно объяснить и отсутствие кочегара на лесовозе. Но, если Таксон и пришёл оттуда, то не по установившемуся каналу с Юзами. 
В сопровождении охранника Геннад покинул дом, пересёк двор и вышел за ворота. При виде статс-лейнанта Мавриж взобрался на передок телеги и, подождав, пока Геннад усядется, тронулся с места. 
Когда они подъехали к лесу, Мавриж неожиданно обернулся и спросил отстранённым голосом: 
- Отобедал с ними? 
- Нет. 
Тогда околоточный достал из-за пазухи лепёшку, разорвал её и половину протянул Геннаду. И по тому, как Мавриж стал уплетать свой кусок лепешки, Геннад понял, что он тоже не принял юзовского угощения. 
- Что у тебя с Юзами? - спросил он. 
Мавриж только повёл головой, не желая отвечать. 
- Может, помочь? 
- Я сам, - мрачно ответил околоточный. 
Вряд ли его дело было связано с контактами Юзов с забугорцами. Здесь что-то личное. А там - чем чёрт не шутит! Геннад вспомнил застывшую над столом после его вопроса руку Юза-младшего и капающий с неё на скатерть красный соус. 
- У тебя дома карта питомника есть? - без всякой надежды спросил он. 
Мавриж бросил на него сумрачный взгляд, полез в карман и достал сложенную в несколько раз потёртую карту. 
"Ого!" - изумился Геннад. Вот уж чего не ожидал он, так это карты у околоточного и, тем более, что она сейчас при нём. Видно, далеко зашли отношения Маврижа с Юзами. Он вспомнил лицо околоточного, когда тот стоял за оградой и держал на плече реактивное ружье. Чуть ли не до боевых действий. Но сама карта поразила ещё больше. Это была компьютерная распечатка аэросъёмки с масштабом один к тысяче. 
Он нашёл на карте Клешню. Действительно, до кордона от озера около десяти верст. В озере не было ничего примечательного, а вот красный крестик, обведенный разноцветными концентрическими кругами, верстах в тридцати от озера на север вдоль кордона привлёк внимание Геннада. 
- Это что? - спросил он. 
Мавриж посмотрел на карту. 
- А! - пренебрежительно сказал он. - Летом забугорцы здесь что-то взорвали. Комиссия из Столицы приезжала... 
- Карта у тебя от них? 
Околоточный молча кивнул. Похоже, столь длинная фраза, исчерпала отпущенное ему природой на сегодня время на разговоры. 
Геннад вновь обратился к карте. Красный крестик вызвал у него смутное беспокойство. По словам Контибель, она встретилась с Таксоном на следующий вечер после взрыва. Ночью взрыв, а днём лесовоз Юза подбирает Таксона на дороге. Так, вот дорога с лесоразработки, а вот еле приметная тропка от озера... Геннад прикинул расстояние, которое пришлось пройти Таксону. Если Юз подобрал его где-то здесь, то выходить от озера нужно было ранним утром. А если он шёл от места взрыва? Нет, не получается. Взрыв произошел на севере, недалеко от юзовской лесоразработки. В принципе, за ночь до озера от места взрыва можно дойти. По прямой. Но здесь лес, болота... Да и зачем всю ночь идти вдоль кордона, а затем поворачивать на запад? Зачем делать такой крюк? Заблудился? Заблудившийся человек столько бы не прошёл... Тем более, по болотам. Однако в случайное совпадение этих факторов верилось с трудом. 
Геннад вздохнул и вернул карту. Нужно будет обязательно поднять из архива дело о взрыве в Крейдяном лесу. Если оно не засекречено. 
Весь обратный путь они с Маврижем молчали. Впрочем, как и весь предыдущий. Но чувство товарищества, возникшее после съеденной пополам лепешки, соединило их взаимным молчаливым доверием. 
В Крейдяное въехали, когда уже вечерело. Геннад слез у хаты Палуча, попрощался с околоточным. Мавриж сдержанно кивнул, и телега медленно покатила дальше, увозя неожиданно обретённого товарища. Безобразного, со звериным лицом, но который оказался Геннаду ближе, чем обитатели особняка на хуторе с человеческими лицами. 
Палуч уже вернулся со службы, хозяйка накормила всех густой растительной похлебкой и, как не отказывался Геннад, собрала в дорогу небольшой узелок с провизией. Палуч проводил их с Контибель на поезд, посадил в вагон и пожелал всего доброго. 
Они пожали друг другу руки и расстались. И Геннад подумал, что, несмотря на воцарившуюся в мире жестокость, сохранились в людях теплота и участие. Даже жена Палуча, вначале принявшая Контибель чуть ли ни в штыки, при расставании расчувствовалась и погладила девочку по голове. 
Геннад застелил обе полки, закрыл купе, разделся и забрался на верхнюю. И только тогда обратил внимание, что Контибель стоит возле умывальника, боясь пошевелиться. 
- Ложись спать, - мягко сказал он. - И погаси лампу. 
Он отвернулся к стене и сразу заснул. 
Разбудило его среди ночи прикосновение маленьких холодных рук. На стыках стучали колеса, вагон раскачивало. Контибель сидела рядом на полке и гладила его. Почувствовав, что Геннад проснулся, она прильнула к нему и поцеловала. 
- Я пришла к тебе, - сбивчиво зашептала она. - Возьми меня... Я постараюсь не кричать... А ты не обращай внимания. Только не отдавай меня в тюрьму... 
Геннада словно ударили. Он оторвал от себя худенькое голое тельце. 
- Послушай... - хрипло выдавил он. 
- Не отдавай меня в тюрьму... - беззвучно заплакала Контибель. 
Геннад отстранил её, спрыгнул с полки и зажёг масляную лампу. Затем взял на руки плачущую девочку, уложил на нижнюю полку, укрыл одеялом. 
- Слушай, девочка, - сказал он, садясь рядом, - ты ведь мне в дочки годишься... 
Она замотала головой, подтягивая одеяло под самый подбородок. 
- Я тебе не нравлюсь как женщина, да? - всхлипнула она. 
- Ну-ну, - против воли усмехнулся он. - Какая ты женщина? Ты девчонка. - Он ласково вытер ладонью слёзы с её щек. - Забудь о том, что было в доме мэдам. Хочешь, я расскажу тебе сказку? 
Контибель замерла, уставившись на него во все глаза. 
- Тебе мама в детстве рассказывала сказки? 
Девочка неуверенно кивнула. 
- Вот и хорошо. А теперь представь, что ты маленькая девочка, а я, скажем, твой отец. Сижу рядом и рассказываю сказку. 
Зрачки Контибель расширились, заполнили все глаза, застыв в неподвижности. Тяжёлый был взгляд, не верящий. 
- Тогда слушай, - проговорил Геннад, старательно избегая её взгляда. - Жила-была маленькая девочка... 
С трудом вспоминая сказку о красном башмачке, он повёл неторопливый рассказ и вдруг где-то посередине с ужасом понял, что нельзя рассказывать ей эту сказку. Какой ещё прекрасный принц?! Видывала она их, "принцев", во всей красе! Он скомкал середину сказки, лихорадочно перебирая в памяти полузабытые святочные истории, пока, наконец, не нашёл нужную - сказку о временах года. Прекрасный принц сразу после бала превратился у него в чванливого избалованного мальчишку, пожелавшего на Новый год иметь букет весеннего первоцвета, фея-крестница - в Весну-девицу; и уже спокойно довёл повествование до счастливого конца, где каждый получил своё. Принц - урок на всю жизнь не приставать к маленьким девочкам, злая тётка-мачеха превратилась в сторожевую собаку, а девочка зажила тихо и счастливо в уютном домике с названным отцом - добрым старым отставным солдатом. 
- А так бывает? - совсем по-детски спросила Контибель. Она не уснула. Может, мать и рассказывала ей на ночь сказки, но это было так давно, что наивная история потрясла её душу. 
- Это было давным-давно, в сказочные времена, - сказал Геннад, аккуратно заправляя под неё одеяло. - А теперь спи. 
- А ты был солдатом? - внезапно спросила Контибель. 
Что-то кольнуло сердце Геннада. 
- Я и сейчас солдат, - сказал он. 
- Да? А почему ты не в форме? 
- Потому, что служба такая. Форма висит дома. Спи. 
Контибель заворочалась в постели, устраиваясь поудобнее. Она слушала сказку замерши, и тело её затекло. 
- Тётку-мачеху жалко. Зачем её превратили в собаку? Они ведь с девочкой хорошо жили... Я тоже у своей тетки полы мыла, посуду..., на огороде, в хлеву помогала... И тётя меня не сильно ругала... И била редко... 
"Конечно, - горько подумал Геннад, - и такая жизнь мёдом покажется, если после неё попадёшь в публичный дом". 
- Всё, - мягко сказал он. - Будем спать. Закрывай глаза. Завтра рано вставать. Спокойной ночи. 
- Спокойной ночи, - прошептала Контибель и послушно закрыла глаза. Но Геннад понял, что она ещё долго не уснёт. Вернулось к ней так и не прожитое детство. 
Он погасил лампу и забрался на свою полку. Но спать не смог. Тревога за судьбу маленького человека навсегда вошла в него, разбудив глубинное, подсознательное чувство отцовства, до определённой поры дремлющее во всех нормальных мужчинах. И тогда впервые в жизни у него начало болеть сердце. 
Всё утро в Бассграде Геннад потратил на то, чтобы снять для Контибель подходящее жильё на несколько дней, пока он будет здесь работать. Перебрав около пяти квартир, сдававшихся в найм, он оставил девочку у благообразной глуховатой старушки и заспешил в центурию. 
- День славный, статс-лейнант, - радушно встретил его каптейн Мишас в своём кабинете. Лицо начальника информационной службы расплылось в улыбке, он встал из-за стола. 
- Славный, - коротко бросил Геннад, стремительно пересёк кабинет и сел напротив. - Садитесь, каптейн. По вашему лицу вижу, что меня ждут хорошие новости. 
- Да, - довольно кивнул каптейн. - Нашли мы вашего человечка. Кстати, это вам из Столицы. 
Он подвинул по столу распечатанный конверт. Геннад взял конверт и вынул из него два листка. Сопроводительное письмо агента Стасо и монохромный снимок отпечатков пальцев лейб-физика Таксона. 
- Почему конверт вскрыт? 
- Наша канцелярия... - извиняясь, развёл руками каптейн Мишас. - Но, благодаря этим отпечаткам, мы и вышли на разыскиваемого. 
Геннад недоумённо поднял брови. 
- Не понял?! 
Каптейн Мишас поперхнулся и в растерянности вытаращил глаза. 
- Так они же принадлежат разыскиваемому... 
"Вот тебе, внучек, и калачик... - ошеломлённо подумал Геннад. - Два калачика. Идентичных..." 
Он перечитал сопроводительное письмо, осмотрел снимок с двух сторон. Как он и просил, Стасо не сообщал о принадлежности отпечатков пальцев лейб-физику. "Неужели клон?" - пронеслась в голове догадка. Работы по клонированию велись лет пятьдесят назад. Потом их то ли засекретили, то ли они были прерваны из-за отсутствия финансирования в начале Перелицовки... Скорее всего, первое. Иначе, откуда Диславл мог знать имя (как указано в ориентировке - "предположительное") человека, которого он ждал и не дождался тридцать седьмого числа летней гекатоды на Южном вокзале Столицы? 
Геннад поднял холодные глаза на каптейна. 
- Каптейн Мишас, да? 
- Так точно! - вскочил с места и вытянулся во фрунт начальник информационной службы. Взгляд Геннада опёк его. 
- Эти "пальчики" были высланы вам вместе с ориентировкой на розыск ещё летом. Что, необходим был мой приезд, чтобы вы зашевелились? 
- Но... гм... - просипел каптейн. - Сами понимаете... Мы тогда искали труп. Кто мог поверить санитару морга, что покойник с такой раной... Потом, ведь акт медэкспертизы о смерти... 
- Бумажкам мы верим больше, - процедил Геннад. - Ладно. Оставим это пока. Где сейчас находится фигурант? 
- Он работает на точке кабельного телевидения. Владелец, некто Петруз, поручился за него при регистрации в центурии. Тогда же с него сняли "пальчики". 
- Как его зовут? 
- Таксон. Разве я не говорил? Таксон. 
"Таки Таксон, - подумал Геннад. - Ну, а как же иначе? Клон лейб-физика..." Похоже, игра шла на самом высоком уровне. 
- А что, когда снимали "пальчики", не могли сверить с ориентировкой? 
Каптейн совсем увял. 
- Дело к тому времени закрыли... Кто бы мог подумать? При регистрации нанимаемых на работу мы сверяем отпечатки их пальцев только с отпечатками преступников... 
- Я бы хотел с ним встретиться. 
- Уже сделано, - расправил плечи каптейн. - Я послал за ним наряд. Через полчаса... 
Зазвонил телефон. 
- Через полчаса его доставят сюда, - запнувшись, закончил каптейн. Вы позволите? 
Геннад кивнул. 
- Каптейн Мишас слушает! 
В трубке что-то затараторили, и начальник информационной службы, воспрянувший было духом, мгновенно спал с лица. 
- Быстро... - прохрипел он в трубку. - Немедленно... Гвардию в ружье! Машину туда... Нет, две машины!.. 
Он опустил трубку и растерянно посмотрел на Геннада. 
- Двое из наряда, который я послал за Таксоном, убиты... Двое ведут бой... 
Глава седьмая 
Спустя минуту после введения глюкозы поползла вверх кривая кровяного давления. Чуть позже давление застабилизировалось инъекцией раунатина. 
Стенокардию Меркстейн унаследовал от матери. 
Все утро Таксон собирал из старых деталей, добытых на барахолке, компьютерную приставку. Дело шло туго: электричество в дневное время отключали, поэтому паяльник приходилось греть на масляной горелке, отчего его жало постоянно покрывалось копотью, и припой приставал с трудом. Работа отнимала всё внимание, и чувство тревоги Таксон ощутил только тогда, когда в аппаратной включился интерком. 
- Та'сон, - сказал в интерком Андрик. - С'есть д'а цен'ура... 
- Минутку, - буркнул Таксон, откладывая паяльник и пытаясь уловить, что привело сюда центуров. Особой угрозы от них не исходило, но видеть Таксона они хотели непременно. 
Он встал и открыл дверь. 
Посреди прихожей стояли два центура в форме патрульных. Рядовой и срежант. За столом в напряжённой позе сидел Андрик и не сводил с них глаз. Центуров он не переносил органически. 
- В чём дело? 
- Вы хозяин пункта? 
- Хозяин уехал на неделю в Станполь за кассетами. Я за него. 
- У вас работает некто Таксон. Можно его видеть? 
Таксон промолчал, внимательно вглядываясь в лица центуров. 
Видно, заикание Андрика помешало им понять, кого он вызывает по интеркому. Опасностью от них не веяло. Наоборот - от них исходило любопытство. Но чувство тревоги не исчезало, гнездилось маленькой свербящей точкой в глубине сознания. 
- Я Таксон. 
Центуры переглянулись. 
- В таком случае, просим проехать с нами в центурию. 
- По какому вопросу? 
- Там вам объяснят. 
Центуры действительно ничего не знали. Вот откуда их странное любопытство. 
- У меня срочная работа, - попытался выгадать время Таксон. - Я подъеду через час. 
Центуры как по команде расцвели ухмылками. Их забавляла наивность Таксона. 
- Нам придётся настоять на своём предложении, - ехидно хмыкнул срежант. 
"Так вот откуда чувство опасности, - понял Таксон. - Им приказано разыскать меня и немедленно доставить в центурию. Хотя, судя по их поведению, ничего предосудительного за мной не числится". 
- А если я откажусь? 
Срежант осклабился ещё больше. 
- Тогда мы будем вынуждены прибегнуть к силе. 
Он кивнул рядовому. Тот отстегнул от ремня наручники и шагнул к Таксону. 
- Нет! - крикнул Таксон Андрику, но не успел его остановить. Крик слился с двумя пистолетными выстрелами. 
- Болван! - прошипел Таксон, подхватывая падающее на него тело центура. - К двери, быстро! 
Он "увидел", как из стоявшей во дворе патрульной машины выскакивают двое центуров с автоматами и прячутся за её корпусом. 
Андрик рванул на себя дверь и тут же захлопнул. Автоматная очередь прошлась по двери дробящей щепу строчкой. 
- Чёрт... - впервые не заикаясь, произнёс Андрик и стал сползать по филёнке. И было в этом медленном движении что-то несуразное, неестественное для порывистого и резкого Андрика. Он развернулся и сел на пол у стены. На груди быстро расплывалось кровавое пятно. 
- Всё... - выдохнул он и уронил голову на грудь. 
Из машинного зала в прихожую ворвался Никифр и застыл, поражённый увиденным. 
- Гранатомёт мне! - свистящим шёпотом приказал Таксон, и Никифр исчез. 
Таксон вынул из кобуры убитого срежанта пистолет и, пригибаясь, сделал шаг к окну. Упреждая его, прогрохотала очередь, осколки стекла разлетелись по прихожей. 
- Эй, там, в котельной! - донеслось со двора. - Сдавайтесь! Выходите по одному с поднятыми руками! 
Таксон снова "увидел" патрульную машину и прячущихся за ней центуров. Один держал на прицеле выход из котельной, второй что-то быстро говорил в радиотелефон. 
Сзади, хрустя стеклом, на четвереньках подполз Никифр, волоча за собой гранатомёт и комплект боезапаса. 
- Уходи чёрным ходом, - принимая гранатомёт, сказал Таксон и отдал Никифру пистолет центура. - Предупреди наших. 
Он увидел, что лицо у Никифра бледное и растерянное, и ободряюще хлопнул его по плечу. 
- Давай. 
Никифр кивнул и так же на четвереньках быстро уполз. 
"Только бы успел", - подумал Таксон. Он оттащил труп Андрика на середину комнаты, сел на его место и стал заряжать гранатомет. 
Из разбитого окна донёсся приближающийся вой сирен. 
"Быстро, парни", - подумал Таксон, упёрся ногой в выступающий косяк неплотно прикрытой двери и толкнул её. И пока центуры решетили дверь из автоматов, прыгнул к окну и всадил в машину гранату. Машина взорвалась огненным клубком, но выскочить в дверь Таксон не успел. 
Во дворе стремительно разворачивались два гвардейских броневика. Таксон подбил один, но затем плотный заградительный огонь заставил его пригнуться и ретироваться в машинный зал. Он задраил за собой люк и бросился к чёрному ходу. Но и здесь не успел. Напротив входа стоял третий броневик, из которого выпрыгивали гвардейцы и быстро рассредоточивались у здания котельной. Никифра нигде не было. Похоже, ему удалось проскользнуть. 
Едва Таксон захлопнул люк и завернул штурвал, как по железу загрохотали пули. 
"Поздно, парни, поздно", - усмехнулся Таксон и стал неспешно готовиться к обороне. Его сознание словно раздвоилось. Одна половина по-прежнему продолжала управлять телом: чисто механически он открыл люк среднего котла, в котором хранилось оружие, и стал минировать его, одновременно "наблюдая", как гвардейцы снаружи забрасывают прихожую капсулами со слезоточивым газом, а затем проникают туда в противогазах. Вторая половина сознания воскресила память Таксона. Впервые с того времени, когда он очнулся в заброшенном доме под присмотром Костана, Таксон ясно, чётко, со щемящей грустью вспомнил свою жизнь в доперелицовочном времени. Когда дома не превращались в развалины, а наоборот - строились, когда по улицам ходили весёлые, хорошо одетые люди без оружия, когда не приходилось ожидать выстрела из-за угла, когда не грабили днём посреди улицы и даже ночью можно было спокойно гулять в хорошо освещённом парке. Когда все были обеспечены работой, в будущее смотрели с оптимизмом и не думали о куске хлеба. Голод тогда представлялся чем-то нереальным, невозможным, а уж войны между губерниями из-за стёртых границ или на основе межнациональной розни дикостью. 
Таксон прикручивал провода к взрывателю противопехотной мины и "видел", как гвардейцы врываются в аппаратную, и как под пулями вдребезги разлетаются монитор и компьютерная приставка, которую он так и не успел собрать. Во двор вкатила штабная машина, и оттуда выбрались рыхлый растерянный центур в форме каптейна и подтянутый хмурый парень в цивильной одежде. Каптейн сразу бросился разыскивать командира гвардейцев, каждому офицеру твердя: "Живым! Живым брать!", а хмурый парень остался стоять на месте, с неприкрытой неприязнью наблюдая, как гвардейцы готовятся к штурму котельной. Почему-то этот парень вызвал у Таксона симпатию. 
Таксон разматывал провод и "видел", как почти синхронно с ним тем же делом занимаются сапёры, минирующие все три входа в машинный зал. План гвардейцев был прост - одновременно взорвать все люки и ворваться в котельную с трёх сторон. Таксон экстраполировал во времени действия гвардейцев, когда они взорвут люки и ринутся внутрь машинного зала, паля из автоматов направо и налево. Где уж тут его живым взять, как бы друг друга не перестреляли... 
Проведя провода в деревянную пристройку, Таксон поставил магнето на стол и сел на скамью. При взрыве котла хилое сооружение его не защитит, но выбирать не приходилось. В любом случае жить ему оставалось недолго. Но напоследок он устроит такой фейерверк, который надолго запомнится в городе. И один он из жизни не уйдет. Добрая половина гвардейцев последует за ним. 
Но затем он понял, что не сможет убить их. Одно дело - уголовники, которых он убивал без тени сомнения, или околоточные центуры, накрепко сросшиеся с уголовщиной. Центурская же гвардия была чисто военизированной организацией, парни, служившие в ней, кроме пайка и обмундирования ничего не имели, и не их вина, что служат они гнилому режиму. 
Таксон снова "увидел" симпатичного ему хмурого парня, и, пожалев его, "приказал", чтобы тот отошёл за броневик. И только когда парень скрылся за броней машины, повернул ключ магнето. За мгновение до того, как командир гвардейцев отдал приказ взорвать люки. 
Он ещё успел "увидеть", как обломки стены погребли под собой двух гвардейцев, а затем приподнятая взрывом кровля котельной рухнула на него. 
Боли не было, хотя сознание не отключилось. Поперечная балка раздробила грудь, ноги по колени отсекло громадным осколком взорванного котла, но он жил. Жил вопреки всему. Вопреки всем законам жизни. Жил и слышал, как по руинам котельной ходили гвардейцы, разыскивая его останки. Слышал возгласы, когда обнаружили его оторванные ноги... Затем проржавевший лист кровли над ним сдвинулся, и он увидел в щели метрах в двух над собой перепачканное сажей лицо гвардейца. 
- Здесь! - закричал гвардеец. 
Таксону захотелось увидеть небо, но голова гвардейца в огромной каске заслоняла открывшуюся щель. 
"Отойди. Не загораживай свет", - подумал Таксон. Сказать он ничего не мог. Уже минут пять его раздавленные лёгкие не сокращались. 
Голова гвардейца исчезла, и Таксон, наконец, увидел небо. Кусочек неба, как из колодца, маленький, грязно-серый, еле видимый из-за висевшей в воздухе пыли. И посередине этого далёкого-далёкого обрывка неба чудом колодезного эффекта мерцала блеклая, едва видимая звёздочка. 
Потом он увидел лицо того самого хмурого парня. 
"Жив", - удовлетворённо подумал Таксон. 
- Раскопать, - приказал парень. 
Ещё несколько лиц заглянули в щель и исчезли. Звёздочка мерцала. 
- Да что там раскапывать? - возразил кто-то. - Месиво! 
- Я сказал - раскопать! - гаркнул парень. 
И тогда звёздочка пыхнула ярчайшим магниевым огнём и погасла. 
- Уговорили, - рассмеялась Даниса. - Будем строить замок! 
- Ура! - закричали пятеро ребятишек, подпрыгивая вокруг воспитательницы. 
- Только, чур, по памяти, - предупредила Даниса. - Фантазировать можете сколько угодно, но на стереомакет не подглядывать. Договорились? 
- Да! 
Они долго выбирали место на берегу речки, но, как всегда, лучшее, по мнению ребят, оказалось занято. На мшистом плоском камне лицом вверх лежал голый по пояс парень. Закрыв глаза, он глубоко дышал и улыбался. Услышав голоса ребят, он приподнялся на локте и посмотрел на них. Глаза у него были странные, неподвижные, как у глубокого старика, взгляд тяжёлый и грустный. 
- Доброе утро, - улыбнулся он одними губами. 
- Здрасте, - нестройно ответили ребята. 
- Я слышал, о чём вы спорили. - Парень слез с камня, прихватив снятую куртку. - Стройте здесь. 
- Спасибо, - поблагодарил за всех Огон. 
Парень замялся. 
- Вы извините, - обратился он к Данисе, - что я забрался на территорию детской площадки. Но... Можно мне посмотреть, как они будут строить замок? 
- Отчего же, смотрите, - пожала плечами воспитательница. Она запрограммировала сопровождавшего их кибера на изготовление строительных блоков детского конструктора. - Значит так, ребята. Чтобы не было сутолоки, распределим работы. Внутренний дворец строят Прис и Лор, стены и мост Шун, а угловые башни - Огон и Тей. Согласны? 
- Согласны! - радостно прокричали Прис и Лор. Остальные только кивнули. Каждому хотелось строить дворец. 
Даниса улыбнулась. В следующей игре более интересные задания получат другие. 
Тей с рвением принялся за работу. Ему хотелось быстрее всех построить свои башни. Кирпичики с магнитным щёлканьем слипались друг с другом, башня росла как на дрожжах: вот она открыла свои маленькие подслеповатые глазки первого ряда бойниц и угрюмо взглянула на мир..., вот ещё два ряда бойниц..., вот она сузилась, и легли на неё поперечные балки верхней площадки... И только тогда Тей впервые посмотрел на работу Огона. Намного ли он опередил его? 
Огон строил обстоятельно, не спеша, и его башня выглядела красавицей. С карнизами, витыми сосульками свисающими надо рвом, со сводчатыми окнами, со сложным переплетением врезанных в стену башни ступенек переходных лестниц, она превосходила угрюмую ровную башню Тея по всем параметрам. 
Тей попытался пооригинальнее оформить верхнюю площадку своей башни, но работа у него разладилась, и зубцы, которыми он хотел увенчать башню, почему-то не желали выстраиваться в соответствии со строгой геометрией, а торчали вразнобой. 
Он исподтишка огляделся. Даниса сидела на траве и увлечённо листала древнюю бумажную книгу, а парень, напросившийся посмотреть на строительство замка, полулежал на берегу и лениво бросал в речку маленькие камешки. На ребят он вроде бы не смотрел. И тогда Тей, в очередной раз набирая пригоршню кирпичиков из окошка выдачи кибера, быстрым движением нажал на три кнопки на его панели. Именно те, которые нажимала Даниса, когда с детской площадки требовалось убрать старое, уже не интересное ребятам сооружение. 
Первым заметил Шун. Выстроенный им через ров перекидной мост не выдержал собственного веса и медленно, как пластилиновый, переломился пополам. 
- Что это он? - удивился Шун. 
И тогда увидели все остальные. Недостроенный замок оседал под собственной тяжестью, оплывая, как воск. 
- Даниса! - закричал Огон. 
Даниса отложила книгу. 
- В чём дело? 
- Почему он расползается?! 
Даниса растерялась. Она встала и подошла к ребятам. 
- Наверное, я по ошибке запрограммировала двухчасовые кирпичики... недоумённо развела она руками. 
Парень, сидевший в стороне, рассмеялся. 
- Что вы нашли смешного, молодой человек? - строго спросила воспитательница. Она не понимала, как можно смеяться в подобной ситуации. 
- Да так... 
Парень смутился, встал и набросил на плечи куртку. На чёрном шевроне рукава перемигивалась россыпь колючих звёздочек. 
- Понятно... - отстранённо произнесла Даниса. - Вы из Звёздных. Голос её стал холодным. - Уйдите отсюда. 
Лицо парня перекосилось. 
- Да уж... Не место мне в вашем непорочном мире, - горько проговорил он. - Только мне кажется, что одному из ваших парней прямая дорога к нам. 
Он круто развернулся и быстро зашагал прочь вдоль берега. 
Даниса растерянно посмотрела на ребят, перевела взгляд на кибера и всё поняла. Она положила руку на плечо Тея и отвела его в сторону. 
Сердце Тея сжалось. Ему хотелось провалиться сквозь землю. Он понял, что Даниса догадалась, чьих это рук дело. 
- Послушай, Тей, - мягко сказала воспитательница, - зависть - не лучшее из чувств... 
Тей строптиво сбросил руку Данисы с плеча и отбежал от неё к кромке берега. В спокойной воде отражались облака и перевёрнутый лес на другом берегу. На душе было больно и горько, но глаза оставались сухими. Он схватил большой камень и с силой зашвырнул его в реку. Перевёрнутый лес дрогнул и расслоился чёрными бликами... 
- ...Я многого насмотрелся, вскрывая трупы мутантов, - говорил голос из темноты, - но такое вижу впервые. Когда привезли труп вашего подопечного, я не стал делать вскрытие и сразу отправил его в морг. Тогда мне было всё ясно. И только ваши настоятельные просьбы заставили меня на следующий день осмотреть труп. То, что я увидел, просто не может быть. Ваш подопечный всё ещё был трупом, но раны на его теле зарубцевались. Известно, что многие ткани, в частности, волосы, продолжают жить после смерти. Но такого... А когда вчера у него забилось сердце, меня чуть не хватила кондрашка. Это чудо! Самое настоящее чудо, не поддающееся объяснению. Ребра срослись, он уже дышит. И у него выросли оторванные ноги! 
Таксон Тей почувствовал, как с него сдергивают покрывало. 
- Посмотрите! Оторванные ноги лежат в леднике, уже начали разлагаться, а эти... Они не только отросли, но и подошвы ороговели, будто он новыми ногами ходил всю жизнь! 
Таксон Тей открыл глаза. Над ним склонились патологоанатом бассградской лечебницы Коминь и статс-лейнант столичного Управления центурии Геннад. Сведения об этих людях появились в голове Таксона Тея как само собой разумеющееся. Патологоанатом просто-таки исходил восторгом от лицезрения чуда, а мысли статс-лейнанта - того самого хмурого парня, вылезшего из штабной машины у котельной, - витали далеко отсюда. На чудо воскрешения из мёртвых ему было наплевать - он ещё раньше подразумевал нечто подобное, - а думал он сейчас о том, как бы побыстрее вернуться домой и устроить свою дочь в школу. С дочкой у статс-лейнанта было что-то неладное, что-то тёмное и тяжёлое давило на душу Геннада, но напрячься, чтобы разобраться в сумбуре, царившем в голове статс-лейнанта, у Таксона Тея не было сил. 
- Вот, он и глаза открыл! - восторженно воскликнул Коминь. 
Таксон Тей ощутил, как мысли о дочери в голове статс-лейнанта сместились на второй план. 
- Вы меня видите? - спросил статс-лейнант. 
С компьютерным безразличием Таксон Тей просчитал все вопросы статс-лейнанта о группе Петруза, о своей смерти в поезде от рук Чёрного Аристократа, и даже о взрыве корабля. Многое парень раскопал... Он вздохнул и закрыл глаза. Отвечать не хотелось. Слишком многое ему предстояло осмыслить. И заново прожить кровавую жизнь психоматрицы без сознания Тея. 
- Оставьте меня в покое, - прошептал он. 
Последующие четыре дня он провёл в полузабытьи, изредка приходя в себя, но почти сразу отключаясь. Но сны Парадаса больше не приходили. Сознание Тея сливалось с психоматрицей, и этот болезненный процесс, как и восстановление изувеченного организма, забирал все силы. Лечебницкой баланды явно не хватало для регенерации тела, поэтому он катастрофически похудел, пустив на восстановление здоровые клетки. Хуже было с сознанием Таксона - прожитую им без Тея жизнь не перекроишь, как тело. Анализируя поступки психоматрицы, Таксон Тей мучительно переживал каждый свой день, проведенный в Бассграде после бегства из морга. Позицию Петруза он понимал, но его действия, сейчас, осмысливая новым сознанием, не принимал. А уж подбор группы Петруза, своих недельной давности единомышленников, товарищей, теперь вызывал у него содрогание. 
Нет, не физическим уродством, а моральным. Начхать большинству в группе было на светлые идеи Петруза. Никифра в акциях больше всего интересовала экспроприированная сумма, на которую можно было безбедно существовать; Технаря, как сейчас он понимал, - не само оружие, а его действие, возможность с его помощью взорвать что-либо, разрушить, разнести в клочья; Костан упивался своей властью над чужими судьбами, и, единственное, что огорчало его, так то, что власть была тайной; а Андрик был просто патологическим убийцей. Пожалуй, один Жолис следовал за Петрузом по идейным соображениям. Но он тоже был озлобившимся функционером, не видящим других методов кроме террора. 
Приходя в себя, Таксон Тей видел у своей постели сменявшиеся как в калейдоскопе лица санитаров, врачей, центуров. На вопросы он не отвечал, но сам от них постепенно "узнал", что Никифр и Жолис погибли через полчаса после осады котельной, подорвав себя в гараже Жолиса вместе с нарядом центуров. Сашан был убит на следующий день в перестрелке на площади Свободы, когда его случайно опознал кто-то из сослуживцев отца. Остальные ушли. Полученные из чужих голов сведения доставили Таксону Тею смешанное чувство горечи и облегчения. Горечи, что трое его бывших соратников погибли, облегчения, что остальные всё-таки живы. И жив Петруз, а уж он-то не заляжет в берлогу, не утихомирится, а будет продолжать борьбу, пусть и неприемлемыми теперь для Таксона Тея методами. И это последнее вызвало у Таксона Тея чувство боли за этот застуженный холодом разобщённости мир, мир озлоблённых одиночек, живущих сегодняшним днём, только своими идеями; декларирующих, что они борются за новый мир, а на самом деле просто ненавидящих этот, потому и берущих в руки оружие. Как же достичь нового мира они не знают. Как будто стоит только уничтожить всю мразь, и новый мир появится сам собой. Но самое страшное, болью свербевшее душу Таксона Тея, было то, что и он сам не знал, как построить такой мир без насилия. 
На пятый день его вынесли на носилках из лечебницы, перевезли в крытой, чадящей древесной гарью машине на вокзал, и погрузили в тюремный вагон, стоявший в тупике. И только здесь Таксон Тей окончательно пришёл в себя. Восстановление тела закончилось, он ощущал себя разбитым, слабым, но вполне здоровым. 
Вагон вздрогнул и тихо покатил по рельсам. Таксон Тей "увидел", как маневровый паровоз вытащил его из тупика и прицепил к составу столичного поезда. Поднатужившись, Таксон Тей с трудом сел на нарах. Голова закружилась, стало поташнивать. Конвойный, молодой прыщавый парень, сидевший на табурете возле тамбура, с любопытством наблюдал за ним сквозь решётчатые клетки пустых камер. Вероятно, он впервые сопровождал тюремный вагон с одним единственным заключённым. 
- Дайте попить, - попросил Таксон Тей. Голоса своего он не узнал. Еле слышный шёпот, а не голос. 
- Не положено, - неожиданным басом произнёс конвойный. И ухмыльнулся. 
Дверь тамбура распахнулась, и в вагон вошёл статс-лейнант Геннад. Конвойный вскочил. Геннад кивнул ему и направился к камере Таксона Тея. 
- Вечер славный, - проговорил он. - Смотрю, дела у вас идут на поправку. 
Таксон Тей прикрыл глаза. 
- Дайте воды... - просипел он. 
- Хорошо, - кивнул статс-лейнант. - Есть ещё какие-нибудь желания? 
- И поесть... 
- Конвойный! - окликнул Геннад. - Напоить и накормить! 
- Сам с утра не жрамши... - пробасил конвойный. 
Геннад рассвирепел. 
- Начальника караула ко мне! - гаркнул он. 
Конвойного как ветром сдуло. Через мгновение он появился в вагоне в сопровождении бравого срежанта в лихо заломленной фуражке. 
- Господин статс-лейнант, - вытянулся тот в струнку перед Геннадом, осмелюсь доложить, но на заключённого довольствие не выписано. 
Геннад чертыхнулся, и Таксон Тей понял, чьих это рук дело. Новому комиссару бассградской центурии не хотелось отправлять единственного подследственного из группы Петруза в Столицу. Слишком много он знал о связях центурии с преступным миром. Только настоятельные требования Геннада, подкреплённые шифрограммой из Столичного управления, заставили комиссара предоставить тюремный вагон. Но мелочную пакость он устроил. 
- Насколько я знаю, - жёстко проговорил Геннад в глаза срежанту, оформление довольствия заключённых входит в ваши прямые обязанности. И, если вы их не выполнили, извольте накормить заключённого собственным пайком. 
Лицо срежанта вытянулось. 
- Выполняйте приказ, - отрезал Геннад. - Я прослежу. 
Срежант молча вышел в караулку и через минуту вернулся с кружкой воды и миской, в которой стояла открытая банка овощных консервов. Повинуясь взгляду статс-лейнанта, срежант вытряхнул содержимое банки в миску предметы с острыми краями передавать заключённым запрещалось. 
- Лишней ложки нет, - буркнул срежант. - А свою не дам. 
Геннад передал еду Таксону Тею. 
- Ещё просьбы будут? - спросил он. 
- Холодно. Одеться бы... 
Статс-лейнант только глянул на конвойного, и тот метнулся в караулку, откуда принёс серую робу, засаленный ватник и разбитые всмятку ботинки. 
- Ещё что-нибудь? - повторил вопрос Геннад. 
Таксон Тей покачал головой. 
- Тогда до свидания. - Геннад повернулся и через плечо бросил срежанту: - Если что случиться, я в соседнем вагоне. 
И вышел. 
Срежант постоял немного, со злостью глядя, как заключённый поглощает его паёк, затем витиевато выругался и, приказав конвойному забрать после еды кружку и миску, ушёл в караулку. 
Таксон Тей поел и расслабленно прислонился к стене вагона. Сытая осоловелость охватила его, и он не заметил, как поезд тронулся с места. Он "проник" в купе статс-лейнанта, и "увидел", что тот сидит на полке в ногах у свернувшейся в калачик под одеялом дочери и под размеренный стук колёс рассказывает ей сказку. И столько доброты и участия к судьбе девочки было в душе Геннада, что у Таксона Тея, уже не ожидавшего встретить в этом злом мире человеческое сострадание, сжалось сердце. Но затем в сознание вторглись прозаические мысли прыщавого конвойного о том, как он нажрётся в столице и пойдет к кобылкам. Мечтал конвойный о классной лихой кобылке из лучшего стойла, но, в то же время, трезво оценивая свои финансовые возможности, надеялся подцепить какую помоложе прямо на улице. Говорят, в Столице их пруд пруди. 
Таксона Тея передёрнуло от такого диссонанса. Словно комок грязи в душу швырнули. Он приказал себе успокоиться и заснуть. И заснул. 
Разбудил его скрежет металла. Конвойного в вагоне не было, а у его камеры стоял срежант и ломиком пытался раздвинуть прутья решётки. Мгновения хватило, чтобы всё понять. В том числе и то, почему на него не оформили довольствия. 
- Не так это делается, - усмехнулся он. 
Срежант чертыхнулся и уронил ломик. 
Таксон Тей встал, подошёл к решётке и взялся за неё руками. Настроившись, он почувствовал, как металл стал размягчаться, и легко, словно прутья были сделаны из пластилина, раздвинул их. 
Срежант отпрянул и побледнел. Рука его судорожно зашарила по кобуре он никак не мог её расстегнуть. Взгляд срежанта точно прикипел к глубоким отпечаткам пальцев на металле. 
- Не суетись, - тихо посоветовал Таксон Тей срежанту и заглянул ему в глаза. 
Срежант обмяк. 
- Убийство при попытке к бегству отменяется. 
- Так точно, - глухим потусторонним голосом подтвердил срежант. 
- Когда мы прибываем в Столицу? 
- В четыре утра. 
- Разбудишь меня в три, - сказал Таксон Тей. - Сам будешь стоять в карауле и не спать. Ясно? 
- Так точно. 
- Выполняй. 
Таксон Тей вернулся на нары и сразу уснул. 
Ровно в три ночи срежант разбудил его. Поезд уже стучал на стыках рельсов в предместьях Столицы, но до вокзала было ещё далеко. Таксон Тей посмотрел в оловянные глаза срежанта и закодировал его на возвращение сознания по прибытии на вокзал. Затем вышел в тамбур, миновал караульное купе, где в унисон храпели двое конвойных, и приказал срежанту открыть дверь вагона. 
Он спрыгнул с еле ковыляющего поезда у разрушенного элеватора. Тюремный вагон медленно прокатил мимо. Срежант стоял на подножке вытянувшись во фрунт и отдавая честь. Бог знает, кем он вообразил Таксона Тея своим закодированным сознанием. 
"Вольно, парень", - усмехнулся про себя Таксон Тей и неожиданно подумал, что прыщавому конвойному не придётся в Столице "нажраться", ни, тем более, "подцепить" кобылку. Сидеть ему в комендатуре и давать показания... 
Проплутав с полчаса по развалинам элеватора, а затем по узким грязным улочкам предместья, он услышал приглушённую развесёлую музыку и пошёл на звук. Музыка доносилась из небольшого двухэтажного здания на перекрёстке. Под козырьком крыши облупившимися люминесцентными красками светилась надпись: "Парадиз". 
Первое мгновение Таксон Тей ошарашено смотрел на неё, недоумевая, откуда здесь знают о его родине, но затем вспомнил, что по-забугорски так называется рай. Совпадение было чисто случайным, хотя, попади кто-нибудь из местных жителей на Парадас, он наверняка принял бы его за рай. 
"Ночной бар", - прочитал Таксон Тей на дверях и вошёл. 
Деньги у него, естественно, отсутствовали, поэтому билетёр его "не заметил". Посетителей в баре было немного, но накурено так, что воздух казался осязаемо плотным. Таксон Тей сел за свободный столик и заказал ужин. В меню имелись только студень из пищевой плесени и брага, но выбирать не приходилось. Истощённый организм требовал своё. Расплатился он с официантом точно так же, как и с билетёром. 
Хорошо, что в баре было темно - лишь две масляные лампы освещали небольшую сцену, где, извиваясь под музыку, раздевалась костлявая девица, и Таксон Тей почти не видел содержимого тарелки. Медленно пережёвывая пресную волокнистую пищу, он с горечью смотрел на сцену. Убогий же здесь рай. 
Но посетители думали иначе. Разгорячённые брагой, они причмокивали от удовольствия и криками подбадривали девицу. Другой рай им был не нужен. 
Глава восьмая 
Холодные зимние глаза гросс-каптейна Диславла немигающе смотрели на Геннада. Странно, но былой робости перед начальником статс-лейнант не испытывал, хотя и отчитывался перед ним о побеге подследственного из тюремного вагона. Недельная командировка сильно изменила статс-лейнанта, развеяв остатки затянувшейся юношеской инфантильности. 
- Я назначил вас сопровождать подследственного, - сухим ровным голосом проговорил Диславл, выслушав объяснения. - Почему в момент побега вы находились в соседнем вагоне? 
Тяжёлый вопрос. И правильный. Нарушение приказа налицо. Произойди подобное с Геннадом до его поездки в Крейдяное, он бы безоговорочно признал свою вину. Впрочем, тогда такого с ним произойти не могло. 
- А вы полагаете, это что-нибудь изменило бы? - спокойно спросил Геннад, впервые смотря прямо в глаза гросс-каптейну. - По-моему, о способностях Таксона вы знаете несколько больше, чем я. 
Статс-лейнант решил открыть свои карты. И это сработало. Диславл отвёл глаза и забарабанил пальцами по столешнице. 
- Мне нужен этот человек, - после некоторого молчания проговорил он. - У вас есть предложения по его розыску? 
Геннад пожал плечами. Стандартный ход - разослать ориентировки по столичным околоткам - здесь явно не подходил. По всему видно, не устраивал он Диславла. Дело, конфиденциально начатое гросс-каптейном, и без того получило громкую огласку. Несомненно, что титул-генрал Васелс уже отдал такой приказ, хотя, конечно, имел в виду лишь линию бассградской террористической группы. Гросс-каптейн же питал к Таксону другой интерес. И тут неожиданно Геннад понял, где он может найти беглеца. 
- Дайте мне три дня, и я возьму Таксона, - сказал он. 
Брови Диславла взлетели. 
- Один? - искренне удивился он. 
- Да. 
Впервые Геннад увидел проявление чувств на лице начальника. Он ожидал, что Диславл спросит: "Каким же образом?" - но ошибся. Диславл лишь долго с интересом смотрел на него, словно просчитывая все известные ему варианты поимки сбежавшего подследственного. Или пытаясь угадать, каким образом это удастся сделать Геннаду. 
- Хорошо, - наконец кивнул он. И от того, каким тоном он это сказал, у Геннада появилось ощущение, что Диславл, как всегда, уже знает его план и своим "хорошо" его одобряет. 
- Разрешите идти? 
Геннад встал, приняв последнее слово Диславла как руководство к действию. 
- Нет, - остановил его Диславл. - Садитесь, статс-лейнант. У меня к вам ещё один вопрос. 
Он покопался в столе, извлёк лист бумаги и положил его перед Геннадом. 
- Читайте. 
Геннад принялся читать, и кровь ударила ему в голову. Теперь он понял, почему "Циркуль Диславла" встретила его в приёмной столь презрительным взглядом. Перед ним лежал анонимный донос из Крейдяного, в котором сообщалось, что статс-лейнант Геннад, используя своё служебное положение, под видом расследования арестовал в публичном доме малолетнюю проститутку и повёз её в Столицу для удовлетворения своих низменных страстей. 
"Сука! - с ненавистью подумал Геннад о мэдам. - И дура. Если начнут распутывать клубок, то тебя саму упекут!" 
- Это правда? - холодно спросил гросс-каптейн. 
Вместо ответа Геннад непослушными пальцами достал из внутреннего кармана сложенный вчетверо листок и протянул его Диславлу. Рука его дрожала, он еле сдерживал себя, чтобы не сорваться. 
Гросс-каптейн развернул листок. 
- Я не успел зайти в бюро регистрации, - хрипло выдавил Геннад. Это было заявление на удочерение Контибель. 
Диславл молча вернул заявление, затем взял донос и не спеша разорвал его на мелкие клочки. 
Геннад снова заглянул в глаза гросс-каптейна и неожиданно увидел в них понимание и сочувствие. Не такой уж бесстрастной и бездушной машиной оказался его начальник. 
- Идите, статс-лейнант. Работайте, - ровным бесцветным голосом проговорил Диславл. Но для Геннада его глаза навсегда утратили свой зимний цвет. 
С повышением давления нарушился ритм дыхания. На дисплее работы лёгких стал возрастать объём обменного воздуха, в то время как потребление кислорода уменьшилось. Инжектор выбросил из форсунки облачко аэрозоля, и он снял астматический спазм. 
Астма пришла по цепочке предков Меркстейна тоже с материнской стороны. 
Ночью подморозило, но утром на Столицу пал липкий густой туман, который незаметно перешёл в мелкий, монотонный, нескончаемый дождь. Весь день Таксон Тей проспал на чердаке заброшенного дома на тюке старой, пыльной стекловаты и проснулся поздним вечером. Силы, наконец, полностью восстановились, сознание работало чётко и ясно. Он выбрался на улицу и неожиданно узнал окрестности. Подсознательно он забрёл на Околичную заставу, где абориген Таксон провёл молодость. Дом, на чердаке которого он спал, когда-то принадлежал известному писателю времен Республиканства. Писатель создал всего одну книгу и потом всю жизнь "стриг" гонорары с её последующих изданий. Купил дом, машину, ездил за кордон, выступал перед читателями, делился на страницах газет воспоминаниями... Но больше не писал. И после его смерти о нём и его книге забыли. Его сын пошёл по стопам отца. Написал гораздо больше, издавался многотысячными тиражами, особенно в начале Перелицовки, но обесцененных инфляцией гонораров не хватало даже на еду, и он умер с голоду. А книги его жили до сих пор... 
Свой дом Таксон Тей узнал с трудом. От палисадника не осталось и следа - голая земля. Видно, всё давно пошло на растопку. Сам дом, построенный отцом собственными руками, стоял крепко, хоть и был обшарпан до неузнаваемости. Черепица местами потрескалась, штукатурка обвалилась, открыв шлакоблочную кладку. Деревянное крыльцо исчезло, вместо него у высокого порога высилась горка битых кирпичей. 
Осторожно балансируя на кирпичах, Таксон Тей поднялся к двери и взялся за ручку. Дверь оказалась не запертой. 
Пол в прихожей устилал толстый слой многолетней пыли, но пересекавшая прихожую тропинка из засохшей, нанесённой с улицы грязи, говорила о том, что здесь жили. 
- Что стоите у порога? - донеслось из-за двери. - Входите, только двери за собой закрывайте. Холодно. 
В комнате было темно, сыро и зябко. Потолок змеился трещинами и ржавыми разводами; вероятно, та же участь постигла и стены, но они были наглухо заставлены стеллажами с книгами. У окна, рядом с приземистой печкой, сооружённой из металлической бочки, полулежал в кресле, укутавшись в одеяло, толстый неповоротливый старик. 
- Не желаете ли кипяточку? - спросил он. Глаза у старика были живые и хитрые. 
- Не откажусь, - хрипло сказал Таксон Тей. Он узнал старика. Перед ним сидел Таксон. Настоящий. Таксон-первый. Его матрица. Любопытно увидеть, каким ты станешь через пятьдесят лет. 
- Тогда сходите в соседний дом - он заброшен - и наберите там чего-нибудь, что может гореть. 
Таксон-первый лукаво улыбнулся. 
- М-да, - хмыкнул Таксон Тей. - Отличный способ приглашать в гости. 
Когда в печке весело затрещал огонь, старик зашевелился, откинул одеяло и протянул к огню руки. 
- Чайник за печкой, - сказал он. Оказалось, Таксон-первый был сухощав, просто одеяло скрывало надетую на него латаную ватную телогрейку. 
- А куда за водой идти? 
Таксон-первый засмеялся. 
- Тут вам не повезло. Чайник полон воды. 
Таксон Тей нашёл чайник и поставил его на печку. 
- Не боитесь меня? 
- Нет, - спокойно возразил старик. - Единственное моё богатство книги. Но они сейчас никому не нужны, разве что на растопку. А свой паёк я предусмотрительно съедаю среди дня, когда возвращаюсь из продуктового распределителя. Сам же я старый, костлявый, мясо у меня жилистое и вонючее. Да-да, вонючее! Месяца два, как не мылся. А потом, мой организм всё ещё вырабатывает стероиды, если вы, конечно, понимаете, какое это имеет отношение к вонючести. 
Таксон Тей только улыбнулся. 
- Где у вас свет включается? 
- А... - начал было Таксон-первый, но закончил с неожиданным лукавством: - А возле двери. 
Таксон Тей посмотрел на лампочку под потолком и понял, что его ожидает очередной розыгрыш. Лампочка давно перегорела. "Ладно, - весело подумал он. - Игру принимаю". Он настроился и восстановил вольфрамовую нить. Затем подошёл к выключателю и повернул его. 
При щелчке выключателя Таксон-первый было хихикнул, но, когда вспыхнул свет, искренне изумился. 
- Вот чёрт! Она же два года, как перегорела! 
Теперь, уже при свете, Таксон Тей оглядел комнату. Стеллажи с книгами закрывали все стены до самого потолка, беспорядочная гора книг и папок с бумагами была свалена на пол в углу за креслом, на столе также громоздились книги и папки, и лишь небольшой участок стены над столом был свободен. Здесь, на вылинявших до полной бесцветности обоях, вкривь и вкось были наклеены листки пожелтевшей бумаги, испещрённые корявым почерком. 
"Разум - это стремление существа к бесконечному познанию", - прочитал Таксон Тей на листке в левом верхнем углу. Чуть ниже висел листок с сентенцией: "Цивилизация - есть сообщество существ, искусственным путём расширяющих свою экологическую нишу". Он перевёл взгляд в правый угол. "Борщ вкусный, а лом тяжёлый". 
- Слева - ранний Таксон, - объяснил старик. - Справа - поздний. 
- Ясный перец! - с видом знатока безапелляционно заключил Таксон Тей. - Это и коню понятно. Рост философской мысли налицо! 
Таксон-первый кивнул и заперхал. 
- Вот-вот, - сдерживая смех, выдавал он. - Приятно встретиться с образованным человеком... 
И тут погас свет. 
- Ага! - победно воскликнул Таксон-первый. - Физика торжествует! Так сказать, причинно-следственные связи - перегоревшее гореть не может. Флюктуации возможны, но они нестабильны. 
- Просто свет отключили. 
- Фи, какой вы, право, материалист! - разочарованно протянул старик. - Там на столе - коптилка. Зажгите, если масло ещё осталось. 
Таксон Тей зажёг коптилку. 
- Послушайте, а ведь мы с вами где-то встречались, - заявил Таксон-первый. - Лицо знакомое... 
- Встречались. Лет тридцать назад, - согласился Таксон Тей, а про себя добавил: "В зеркале". Но вслух сказал: - На улице. Я в девятиэтажке жил, в трёх кварталах отсюда. 
- Да нет. Тридцать лет назад, вы, наверное, мальчишкой были. А мне ваше лицо знакомо именно таким. 
Таксон Тей поморщился. С тридцатью годами он дал маху. 
- Я очень похож на своего отца, - нашёлся он. - Он работал слесарем в околотке. Возможно, и у вас чинил канализацию. Когда она ещё была. 
- Возможно. - Таксон-первый потерял интерес к личности собеседника и окинул взглядом его одежду. - Давно из зоны? 
- Вчера, - честно признался Таксон Тей. 
- Воровство, разбой? 
- Помилуйте! - рассмеялся Таксон Тей. - Разве сейчас это преступление? Политика. 
- Всё дерётесь... - вздохнул старик. - Не надоело? 
- Надоело. 
- Нет, правда надоело? - оживился Таксон-первый. - Впервые вижу человека, которому надоели политические игры. 
- Если не ошибаюсь, то вы сами когда-то поступили точно так же. 
- Было дело... - мечтательно протянул Таксон-первый. - Молодо-зелено. И мы были рысаками. Но у одного меня хватило клёпки, чтобы сойти с глупой бесконечной дистанции! - самодовольно закончил он. 
- Почему так? 
- Что - почему? 
- О людях так плохо. Словно вы избранный. 
Таксон-первый с любопытством уставился на своего двойника. 
- Хм... - он пожевал губами. - Насчёт избранности я как-то... А вот о людях действительно думаю плохо. В молодости я думал о человеке как о венце творения. Но годы жизни разубедили меня. Личностей нет - есть самовлюблённые ублюдки, карабкающиеся по трупам к личному благосостоянию и власти. А все остальные - толпа со стадными инстинктами. 
- Жёстко, - констатировал Таксон Тей и поискал по комнате глазами, на что бы сесть. 
- Табурет под столом, - подсказал Таксон-первый. - Он, к счастью для гостей, из негорючего пластика. А то бы давно сгорел в печке, и тогда бы вам пришлось сидеть на полу. 
Он подождал, пока Таксон Тей достал табурет и уселся возле печки. 
- А насчёт жёсткости определения, вы ошибаетесь. Это не эфемеризм, а суть нашей жизни. Когда в начале Республиканства после братоубийственной резни стали строить общество равных, я, воспитанный на этих идеях, питал к его зачаткам самые радужные чувства. Но строительство продолжалось недолго - его быстро скомкала ублюдочная сущность личностей, стоящих во главе Республиканства. И тогда зачинщик Перелицовки, кстати, из той же когорты, провозгласил отринуть идеалы общества равных, потому что такого общества никогда не было и, следовательно, быть не может, и возродить идеалы старого общества. По его мнению, деление людей на богатых и бедных предопределено законами развития, и эти самые бедные только тогда смогут жить нормально и счастливо, когда богатые будут одарять их своей благосклонностью. Кстати, это счастье и это благоденствие мы сейчас пожинаем. Но тогда, как ни странно, сию собачью чушь приняли "на ура". Потому, что каждый видел себя только богатым, хотя их единицы, и никто бедным, то есть среди миллионов. И никто не задумывался, что благотворительность проявляется только тогда, когда с бедного взять уже нечего, и только затем, чтобы он не бунтовал. Впрочем, всё это частности. Больше всего меня поражает то, что словам лидеров - будь-то в обществе равных, или неравных - толпа верит бездумно и бездумно им следует. Больно и горько сознавать, что людьми, с гордым названием разумные, любые сентенции любого общества воспринимаются не трезвым рассудком, а слепыми инстинктами стада, следующего за вожаком. 
- Я вижу, вы стали приверженцем Республиканства. А ведь когда-то были ярым сторонником перелицовки. 
- Неверно. В отличие от наших лидеров, я своих убеждений не меняю. Тогда я надеялся, что перелицовкой нам удастся возродить идеи общества равных, которое к исходу Республиканства успешно похоронили под идеологическими догмами. Но потом понял, что наша цивилизация развивается не по законам разума, но инстинкта, и что в обществе торжествует чисто биологический закон, применимый, наряду с животным миром, и к человеческому. Закон отрицания отрицания. Всякое последующее поколение подвергает обструкции, а затем и гонению достижения предыдущего. Оно и понятно. На смену героям, вознесённым на вершину пирамиды общества, на правах наследования приходят их безвольные и бесхребетные потомки, и тогда новые герои берут пирамиду за основание и переворачивают её вверх дном. Называйте это как хотите: путчем, революцией, перелицовкой... Точно так молодой сильный самец в стае хищников перегрызает горло одряхлевшему вожаку. Точно так и человечество существует всё обозримое время. 
- Ве-есёлый разговор, - протянул Таксон Тей. 
- Вот! - неожиданно рассмеялся Таксон-первый. - Сколько раз давал себе слово не воспринимать наше общество серьёзно, и столько же раз срывался. Кстати, вода-то вскипела. 
Он извлёк из-за кресла две кружки и налил в них кипятку. 
- Уж не обессудьте, угостить нечем. 
Таксон Тей взял в руки кружку. 
- Почему - не серьёзно? - спросил он. 
- Потому, что театр абсурда нельзя воспринимать с этих позиций. Можно свихнуться. Когда я был таким же молодым, как вы, я чуть не перешагнул эту грань. 
Он подул на воду и отхлебнул из кружки. 
- Эх, какими мы были! - мечтательно протянул он. - Горластыми да самоуверенными. Запальчивыми. Какие речи говорили... 
Он поставил кружку на пол, выудил из бумажного хлама позади себя замызганную, ветхую от частого употребления папку и раскрыл её. В папке находились такие же ветхие, чуть ли не распадающиеся, зачитанные до дыр газетные вырезки. 
- Вот послушайте. "...Кто-то из классиков литературы сказал, что лучший способ избавиться от перхоти - гильотина. Но это вовсе не означает, что невозможность применения такого метода исключает другие способы. Наши же новодемократы исходят именно из этого принципа - если общество равных строилось гильотинным способом, то и идея его неверна. А между тем новодемократы столь же разительно не соответствуют основам демократии, как свергнутые и затоптанные республиканцы - идеям общества равных..." Или вот ещё: "...Я согласен с материалистами, что материя первична, а сознание вторично. Но в жизни человека первичной должна быть духовность, а материальное благосостояние лишь сопутствовать. Только тогда человек из животного становится разумным существом..." Нет, о каких высоких материях мы говорили с трибун, и сколь высокопарным слогом! 
Таксон-первый швырнул папку на пол и снова взялся за кружку. Из папки выпал листок и спланировал к ногам Таксона Тея. 
- А хорошо - горяченького! - воскликнул старик, прихлёбывая из кружки. - Между прочим, это всё я, - с наигранным кокетством заявил он. Детские игры в сорокалетнем возрасте... К счастью, я их скоро забросил и "ударился" в науку. 
Таксон Тей поднял листок. 
"До боли нежен яблоневый цвет в лучах заходящего солнца. 
Завтра он опадет. 
Так и мы умираем", - прочитал он. 
Он протянул листок старику. 
- А это уже дряхлый Таксон, - мельком глянув на строчки, сказал старик и небрежно швырнул листок на хлам позади себя. 
- Как я вижу, - Таксон Тей обвёл глазами комнату, - ваше "ударение" в науку прошло с тем же успехом. 
- Почему же, - безразлично пожал плечами Таксон-первый. - Как раз с большим. Вы слышали о теории прозрачности? 
- Да. 
- Вряд ли. Скорее всего, просто пользовались некоторыми бытовыми предметами, становящимися по вашему желанию прозрачными. 
Таксон Тей сдержался. Действительно, откуда старик мог предположить, что боевику известна одна из канонических теорий оптики. 
- Если бы вы знали нелинейную оптику, а, тем паче, теорию прозрачности, то вспомнили бы, что в основополагающей формуле есть установочный коэффициент между длиной волны излучения и размерами электронного облака молекулы. Так вот, этот коэффициент носит название коэффициента прозрачности Таксона. 
"Вот это да!" - изумился Таксон Тей. Теорию прозрачности он знал, но не в местной интерпретации. 
- А как же тогда объяснить всё это? - он снова обвёл глазами комнату. 
- А! - небрежно махнул рукой Таксон-первый. - Обыкновенно. В нашем обществе плодами науки в первую очередь пользуются так называемые "оборотистые люди". Я к их числу не принадлежу. 
И в этот момент Таксон Тей уловил какое-то движение в прихожей. Он настроился и "увидел" там статс-лейнанта Геннада с пистолетом в руке. 
"Да, - восхитился он, - голова у статс-лейнанта работает неплохо! Знает, где меня искать..." Он проник в мысли Геннада и понял, как тот собирается его арестовывать. План статс-лейнанта был прост. Не надеясь ни на свой пистолет, ни на свою реакцию - слишком сильное впечатление в его памяти оставил побег Таксона Тея из тюремного вагона: ничего не помнящий начальник караула, впечатанные в металл решётки следы рук, - статс-лейнант уповал лишь на узы клонового родства Таксонов. Поскольку для клона потеря одного из членов равносильна потере части тела для обыкновенного человека, он надеялся, что, пригрозив Таксону-второму смертью Таксона-первого, ему удастся арестовать его. Геннад, конечно, не знал, что вовсе не клоновое родство связывает Таксонов, не догадывался и о том, что Таксон-второй может легко стереть это знание из его памяти, но в одном Геннад был прав, подставить под удар жизнь лейб-физика Таксон Тей не смог бы. 
Таксон Тей уже собрался аннулировать в сознание статс-лейнанта знание о двойниках Таксонах, как вдруг обнаружил, что о нём известно ещё одному человеку. И этот человек обладает сильными психокинетическими способностями и поставил жёсткую блокаду в памяти Геннада о себе. 
И тогда Таксон Тей сдался. 
- Входите, Геннад, - громко пригласил он. - И спрячьте свой пистолет, он вам не понадобится. Я сдаюсь. 
Таксон-первый, собиравшийся продолжить воспоминания, икнул и с недоумением уставился на своё "эго". А когда в дверях появился статс-лейнант с пистолетом в руке, в глазах лейб-физика мелькнул страх. Страх человека, давно ждущего, когда за ним придут и со всей строгостью беззакония потребуют отчитаться в своих убеждениях. 
- Это за мной, - успокоил его Таксон Тей и встал. 
Статс-лейнант открыл было рот, но Таксон Тей опередил его. 
- Я знаю, статс-лейнант, что вы хотите сказать. Поэтому сопротивления оказывать не буду. - Очень не хотелось Таксону Тею, чтобы лейб-физик знал о их психологическом родстве. - Да спрячьте вы, наконец, свой дурацкий пистолет! 
Геннад растерянно опустил пистолет в карман. 
- Послушайте, Таксон, - проговорил Таксон Тей. - Извините нас за сцену из театра абсурда, разыгранную в вашем доме. Разрешите на прощанье один вопрос? 
Таксон-первый сдержанно кивнул. 
- Вы действительно верите в свою теорию стадного общества? 
Таксон-первый невесело улыбнулся. 
- Я не верю ни во что. И ни в кого. Но то, что на бойню стадо ведёт вожак-козёл, есть непреложная истина. 
Глаза старика по-плутовски блестели. Нет, не боялся никого дух лейб-физика. Трепетало лишь его тело. 
- Спасибо, - кивнул Таксон Тей и, подхватив под локоть статс-лейнанта, вывел его в прихожую. 
Геннад опомнился только на улице. 
- Стойте! - запротестовал он, вырвался, отстегнул от пояса наручники и с профессиональной сноровкой защёлкнул их на запястьях подследственного. 
- Ну что вы, статс-лейнант, - укоризненно пожурил его Таксон Тей. Вы же прекрасно понимаете, если понадобится, это меня не остановит. 
Наручники расстегнулись сами собой, и он вернул их Геннаду. 
Вконец растерявшись, статс-лейнант провёл его в соседний переулок и усадил в паромобиль. Машину для поимки сбежавшего подследственного выделил ему гросс-каптейн Диславл. Он словно предвидел такой исход, при котором вызывать патрульную машину было бы стыдно, а вести Таксона в общественном транспорте - неприлично. 
Геннад разжёг в топке древесный уголь, подождал, пока в не успевшем остыть котле поднимется давление пара, и тронул машину с места. 
Наконец-то Таксон Тей увидел Столицу во всей "красе". Темнота и так и не прекратившийся монотонный бесконечный дождь не мешали ему. От былого величия города, на которое когда-то работала вся страна, не осталось и следа. Громады домов зияли глазницами пустых окон, по когда-то прямым улицам среди куч мусора и обрушившихся зданий петляли извилистые колеи. У одного перекрёстка разлилось зловонное болото нечистот - здесь находилась станция подземной узкоколейки, но прогнившая канализационная система прорвала во многих местах стены бетонных туннелей и затопила метро. То тут, то там на развалинах уродливыми поганками выросли собранные из обломков карикатурные подобия то ли домиков, то ли хижин. Жилищ. Над некоторыми из труб курился дым - здесь ещё жили. Но большинство жилищ, как и их многоэтажные собратья, стояли мёртво и холодно. Жильцов в них не было. Центр Столицы выглядел приличнее, хотя и тут хватало безглазых небоскрёбов. Но изредка попадались трёх- и даже пятиэтажные дома с рамами и застеклёнными окнами, в которых горел свет. Как понял Таксон Тей, ремонтировали их за счёт небоскрёбов - жить-то как-то было нужно... 
Слева показалась высокая каменная стена с натянутой поверх колючей проволокой, и Геннад притормозил возле железных ворот. Из будки вышел охранник, проверил пропуск, посветил фонариком в салон машины. 
- Это со мной, - буркнул Геннад, когда луч фонаря упёрся в лицо Таксона Тея. 
Ворота раскрылись, и Геннад ввёл машину во двор Управления центурии. Поднявшись вместе с подследственным на третий этаж, он открыл свой кабинет, включил свет и пригласил Таксона Тея. 
- Садитесь, - буркнул он, указывая на стул. Открыл сейф, достал тонкую папку и тоже сел за стол. 
"С чего бы начать?" - уловил Таксон Тей мысль статс-лейнанта. 
- У вас перекусить ничего не найдётся? - спросил он. 
- Что?! - Глаза Геннада округлились от такой наглости. 
- Перекусить, - спокойно повторил Таксон Тей. - Я с утра ничего не ел. 
Геннад растерялся. Он рефлекторно спрятал папку в ящик стола, встал и снова открыл сейф. На нижней полке лежала пачка галет из водорослей и стояла бутылка денатурата. 
"Хлебнуть, что ли? - пронеслась шальная мысль, и её тут же догнала ещё более безумная: - И ему предложить..." 
- Спасибо, но денатурат я не буду, - прочитал мысли Геннада Таксон Тей. - А вот от кружки горячего суррогата не откажусь. 
На ватных ногах статс-лейнант подошёл к журнальному столику и включил кипятильник. 
- Спасибо, - поблагодарил Таксон Тей, когда Геннад поставил перед ним кружку с суррогатом и положил пачку галет. 
Геннад вернулся на своё место и достал папку. 
"Так всё же, с чего начать?" - тупо уставился он на папку. 
В голове царил сумбур. Он отлично понимал, что содержимое папки подследственному известно, и во время допроса он будет на несколько ходов впереди. 
На этот раз Таксон Тей не мешал ему. Он спокойно ел галеты, запивая суррогатом. 
Геннад неторопливо перебирал документы в папке. Утром, после разговора с Диславлом, он зашёл в архив и востребовал дело о взрыве в Крейдянском лесу. К его удивлению грифа "секретно" на деле не было, и ему без проволочек выдали трёхтомный манускрипт. Четыре часа потратил Геннад на беглое знакомство с делом, но почти ничего, кроме головной боли, из него не извлёк. Комиссия по расследованию насчитывала двадцать три человека из разных ведомств, которые, словно соревнуясь друг с другом, предоставили пространные, напичканные расплывчатыми выводами, отчёты. Поскольку практически никаких следов взрыва на месте происшествия обнаружено не было, заключение свелось к единственной версии - неудачной диверсионной акции забугорцев, направленной, по мнению комиссии, против дислоцировавшейся по соседству с Крейдяным ракетной части. И всё же на один любопытный факт Геннад наткнулся. В выводах биолога Герасита, исследовавшего срезы деревьев и микрофлору почвенных проб, говорилось, что полуторавёрстный в диаметре участок леса, подвергшийся воздействию взрыва, обладает необычной биологической аномалией. Вся растительность исследованного участка и даже почвенные бактерии были генетически стабильны, в то время как за пределами очерченного круга мутагенные изменения растительности достигали двадцати процентов, что составляло среднее значение мутагенного фактора для всей страны. Герасит высказывал мнение, что подобная аномалия является природной, так как и мысли не допускал, что возвращение биосферы участка леса в первозданное состояние возможно в результате воздействия взрыва. На основании своих выводов Герасит требовал субсидий для изучения этого феномена, поскольку считал, что глубокие научные исследования обнаруженного участка леса помогут, ни много, ни мало, отыскать ключ к решению проблемы генетической стабилизации взбесившегося генофонда. Субсидий он, конечно, не получил, а вот Геннад пищу для размышлений приобрёл. Уже на протяжении более тридцати лет в Соединённых Федерациях вели планомерное уничтожение генетически нестабильных биологических объектов. Вполне возможно, что велись у них и научные разработки по исправлению генетических мутаций, поэтому версию о влиянии взрыва на восстановление биологической сущности леса Геннад не счёл абсурдной. Можно было допустить, что забугорцы провели испытание своего "стабилизационного снаряда", который случайно отклонился от курса и взорвался не над их полигоном, а над Крейдянским лесом. А может, и не по случайности. Трудно объяснить простым совпадением то, что одновременно с взрывом в Крейдянском лесу появляется некто Таксон. Вероятно, шёл он из Соединённых Федераций к Диславлу именно с этой информацией. Правда, тогда не вязалось другое - почему не дошёл, а осел в Бассграде и связался с группой террористов? 
Геннад вздохнул и решил начать с самого простого. С начала. С той точки отсчёта, которая, по его мнению, появилась лет тридцать-сорок назад. Он открыл дверцу стола и, делая вид, что достает ручку, включил магнитофон. 
- Вам знаком этот снимок? - спросил он и аккуратно положил на стол перед Таксоном Теем пожелтевший картонный квадрат. 
Таксон Тей взял окаменевшую от времени картонку. Снимок он знал. Пятьдесят лет назад младшего инженера Таксона поощрили выдвижением на Доску почёта. Модно тогда такое было. На площади в центре города монументом народовластию красовался сваренный из листов нержавеющей стали правительственный иконостас, подновляющийся раз в полгода по большим праздникам: кому орденок новый пририсовать, кого переставить поближе к Главе, кого - отодвинуть. "Святые" были постоянными, заменялись на другие лица редко, исключительно по скорбному для народа случаю. Перед зданием мэрии стоял иконостас поменьше - на нём отцы-старейшины губернии воссияли добротой и неусыпным радением о благе народа. У входа в парк культуры и свободного времяпрепровождения глаза жителей города радовала околоточная Доска почёта - здесь изредка попадались лица передовиков планового вала. В холле же Управления делами муниципалитета, где работал Таксон, стояла Доска почёта управленцев. А в коридоре третьего этажа висела Доска почёта отдела. Вот на неё и угодил младший инженер науки и реализации разработок сотоварищ Таксон. На полгода, согласно плану по передовикам, до следующих святцев. В принципе, каждый из шестидесяти человек отдела раз в три года удостаивался такой чести. 
"Просто удивительно, как они в теперешнем бедламе разыскали фотографию". В Таксоне Тее шевельнулось нечто вроде уважения к расторопности аппарата центурии. 
- Фотомонтаж? - спросил он. - Не могу понять только, что он вам даёт? Будь я здесь в форме штурмовика с базукой наперевес - тогда понятно. А так... В костюме прошлого века... Вы бы меня ещё во фраке изобразили! 
- Снимку пятьдесят шесть лет. На нём изображён некто сотоварищ Таксон, младший инженер одной из городских служб. 
- Ах, родственничек... Похож. - Таксон Тей расслабленно откинулся на спинку стула. - К сожалению, в наш век не помнящих родства мне не известны даже родители. 
- А детдом, где вы воспитывались, уничтожен взрывом потерпевшего аварию авиалайнера. 
- Военного самолета, - мрачно поправил Таксон Тей. - Была в моей жизни такая печальная история... 
Детдом находился в трёх километрах от военного аэродрома. Той ночью дозаправщик стратегических бомбардировщиков при взлёте потерпел аварию и упал прямо на детдом с полными баками горючего. По "легенде" Таксон Тей уцелел случайно, но все документы сгорели. 
- Значит, вы утверждаете, что не знаете своего родственника? 
- Откуда? 
Геннад стал медленно закипать. 
- Именно с ним вы беседовали два часа назад во время ареста. 
- Так это он? - изобразил искреннее изумление Таксон Тей. - Скажите, пожалуйста, какое совпадение! 
- Послушайте, - наконец не выдержал Геннад, - перестаньте ломать комедию! Вы ведь умный человек! 
- Спасибо за оценку моих умственных способностей, - улыбнулся Таксон Тей. - И за угощение. - Он отодвинул кружку. - А комедию я не буду ломать, когда вы выключите магнитофон. 
Геннад немного подумал, затем достал магнитофон, поставил его на стол и отключил. И оторопел, увидев, как сама собой нажимается кнопка обратной перемотки, а затем включается стирание записи. 
- Так будет лучше, - спокойно прокомментировал Таксон Тей. 
И в этот момент дверь в кабинет открылась, и вошёл гросс-каптейн Диславл. 
- Славная ночь, статс-лейнант, - поздоровался Диславл. - Работаете? 
Геннад встал. Вот уж кого он не ждал среди ночи! 
Таксон Тей с любопытством оглянулся на вошедшего и не "увидел" его. Мозг маленького лысоватого человека, со строгими прозрачными глазами, был наглухо экранирован. 
- Оставьте нас, - проговорил гросс-каптейн статс-лейнанту. 
- Но... - попробовал заупрямиться Геннад и наткнулся на острый, не терпящий возражений взгляд начальника. Такого взгляда у Диславла он никогда не видел. Геннад молча закрыл папку, положил её в сейф и вышел. 
Диславл обошёл вокруг стола и сел на место статс-лейнанта. 
"Вот, значит, кто стоял за спиной Геннада, - подумал Таксон Тей. Серьёзный соперник..." 
- Ну, здравствуй, Таксон Тей, - тихо сказал гросс-каптейн по-парадасски. 
Словно что-то ухнуло внутри Таксона Тея. Он выпрямился и посмотрел в глаза Диславлу. 
- Значит, это я к тебе шёл... 
- Ко мне. 
- ...И не дошёл, - горько закончил Таксон Тей. 
- В конце концов дошёл. 
- Но каким! - сцепив зубы, процедил Таксон Тей. 
Диславл вздохнул. 
- Думаешь, я здесь чистенький да благородный? 
Таксон Тей опустил голову. 
- Но не убиваешь же... 
- По-разному бывает, - смешался Диславл. - Будем считать, что стажировку ты прошёл. 
- Ничего себе - стажировка! - взорвался Таксон Тей. - И какое же ты мне место подготовил? Своё? 
- Нет. Полгода назад готовил своё. Теперь ты для него не подходишь. 
- Грязный... - едко усмехнулся Таксон Тей. 
- Да, грязный! - повысил голос Диславл. - И я грязный! И все Звёздные в грязи по уши! Прекрати самобичевание и воспринимай мир объективно. По той "легенде", с которой ты шёл ко мне, ты подходил на моё место. Сейчас - нет! К "легенде" ты дописал новую биографию. 
Таксон Тей помолчал. Мысли в голове ворочались тяжело, с натугой. Жить не хотелось. "Так и мы умираем..." - вспомнились стихи старого Таксона. 
- Ладно, уговорил, - грустно усмехнулся он. 
- Вот и хорошо. 
- А как быть с ним? - кивнул Таксон Тей на дверь. - Он много знает... 
- Ты думаешь, в Звёздных работают одни парадасцы? Слишком мало на Парадасе таких уродов, как мы. Нет, - предупредил Диславл вопрос Таксона Тея, - Геннад ещё не наш. Но будет нашим. И это теперь твоя задача, сделать его Звёздным. 
- Даже так... 
- Именно так. 
- Как тебя хоть зовут? 
- Здесь - Диславл. - Гросс-каптейн встал. - Пойдём. 
- Куда? 
- Пока отдыхать. Я снял тебе квартиру. 
- Нет, погоди... 
Что-то вертелось в голове Таксона Тея, что-то, что он непременно должен был ещё узнать об этом мире, чтобы хаотичная мозаика наконец сложилась в целостную картину. Абсурдную и несуразную. "Театр абсурда, всплыли в памяти слова лейб-физика. - Стадное общество, ведомое..." 
Он встал. 
- Я бы хотел встретиться с Президентом. 
Брови Диславла взлетели. 
- А это тебе зачем? 
- Кажется, это последнее звено, которое необходимо мне, чтобы понять их мир. 
- Понять их мир? Увидев Президента? - Диславл откровенно рассмеялся. - Я вижу, психоматрица пустила в тебя глубокие корни. Вера в доброго батюшку-царя, правящего народом по справедливости. За двадцать лет работы я так и не понял их мира. 
- С ним что, нельзя встретиться? - твёрдо спросил Таксон Тей. Смех Диславла не задел его. 
- Да нет, - пожал плечами Диславл. - Это как раз просто. - Он глянул на часы. - Сейчас утро. Семь сорок шесть. Самое время. Он ещё не проснулся. Точнее, его ещё не разбудили. Идём. 
- Куда? 
Диславл сделал приглашающий жест в сторону стены. Таксон Тей посмотрел и увидел - куда. И шагнул в стену. 
Они очутились в обширной комнате, одна из стен которой была полностью заставлена дисплеями. На экранах пульсировали и извивались разноцветные кривые, монотонно гудели охлаждающие компьютеры вентиляторы, изредка стрекотали принтеры, выплёвывая прямо на пол узкие полоски регистрационных лент. А посреди комнаты стояла высокая хромированная кровать, на которой, опутанный проводами с датчиками и трубками капельниц, лежал человек. 
Диславл подошёл к изголовью. 
- Президент Меркстейн. Девяносто восемь лет, - бесцветным менторским тоном представил он. - Хронические болезни: астма, стенокардия, порок сердца, диабет, язва желудка, остеохондроз, атеросклероз и прочая. Последние пять лет страдает прогрессирующим слабоумием, связанным с размягчением мозга. Кроме того... 
- Хватит! - оборвал Таксон Тей. - А как же его ежедневные выступления по телевидению? 
Диславл грустно улыбнулся. Теперь он понял, что Таксону Тею действительно нужно было увидеть Президента. 
- Обыкновенная компьютерная компиляция... 
Таксон Тей отошёл к огромному окну и прислонился к стеклу лбом. Последняя, совсем хилая, несуразная, но всё же имеющая право на существование версия о каком-то подобии логического устройства этого мира рухнула. Остался хаос. Действительно - театр абсурда... 
"Резиденция" Президента находилась на двадцатом этаже высотного здания, стоящего на холме, и отсюда открывался вид на Столицу. Грязную, запущенную, разорённую и разворованную, обезображенную человеческой дикостью. Стыдливо затянутую дымкой промышленных выбросов. Когда-то точно так же прислонившись лбом к холодному прозрачному силициловому пластику обзорной площадки орбитальной станции, Тей заворожёно, словно в гипнотическом трансе, смотрел на медленно вращающийся под ним Парадас. Тогда он поймал себя на мысли, что бездумное созерцание родной планеты из космоса сходно по чувству с созерцанием лика океана. Какая-то атавистическая ностальгия по покинутой в незапамятные палеонтологические времена водной среде обитания: мира, которого ты никогда не знал, но который отозвался в тебе отголоском генетической памяти тела, непонятному разуму и потому не больному, а такому вот, завораживающе-притягательному. При виде родной планеты у Тея щемило сердце. Сейчас тоже. 
Только теперь он понял, что никогда не вернуться ему на Парадас. Дорога туда для таких, как он, заказана. Не вернуться ему в мир, где люди как ЛЮДИ, где нравственный закон превыше всего. Не вернуться потому, что он познал нравственное падение, познал, что такое власть, что такое убийство, что такое алчность, пошлость, вожделение, разврат, страх и животная радость, дурман веры и дурман наркотиков. Он отторгнул эту грязь, но она коркой покрыла его душу - он знал о ней, и прикосновение к его душе могло заразить помимо его желания. Потому и закрыт ему путь на Парадас, и никто его туда не пустит. Да и сам себе он не позволит туда вернуться. Разве что "облетевшим яблоневым цветом..." Он обязан остаться, чтобы таким вот, в нечистотах, в коросте запёкшейся на душе чужой крови охранять мир Парадаса от вторжения разрушающей, развращающей психологии человека-животного. И ради этого светлого, удивительного, чистого и прекрасного мира, ради мечты о нём, следовало жить.